Уитли Стрибер 
Голод

Голод – 01

Уитли Стрибер
Голод

Посвящается М. А.

Человек приходит, возделывает землю и ложится в нее,
И умирает лебедь, долгие лета прожив.
Лишь одного меня жестокое бессмертье
Гложет...
Алфред Теннисон. Тифон

Ужасную нам радугу однажды небеса явили.
Мы, досконально изучив живой
Плетенье ткани, поместили
Ее в обыденного скучный каталог.
Джон Китс. Ламия

Пролог

Джон Блейлок еще раз бросил взгляд на часы. Три часа утра – пора в путь. В этом маленьком городке Лонг‑Айленда тишина стояла такая, что на слух можно было воспринять даже мерцание света в конце окаймленной деревьями улицы, где горел одинокий фонарь. Джон опустил часы обратно в карман и, мягко ступая, вышел из своего укрытия в кустах. И замер на мгновение, наслаждаясь ночной прохладой, а улица была так дивно безлюдна, так хороша‑.
«Цель» его жила в середине квартала. Джон привычно сосредоточился и направил всю свою умственную энергию к черному силуэту дома, выискивая там хоть какие‑то признаки жизни. Для Вагнеров Кей просто исчезнет. Через месяц она станет всего лишь строчкой в статистическом отчете – обыкновенный подросток, тысячи таких каждый год покидают свои семьи. Тем более что Кей имела веские основания для побега – ее исключили из Эмерсонской высшей школы, а через несколько дней она и ее приятель Томми должны предстать перед судом по обвинению в хранении кокаина.
Сегодня ночью оба они исчезнут. О ее приятеле должна позаботиться Мириам.
Он шел по улице: тихий, незаметный в своем черном спортивном костюме.
Мириам... Он хотел ее сейчас, как всегда хотел в такие моменты. Их связывала давняя любовь – любовь, ставшая такой привычной и удобной.
Две минуты четвертого. Луна зашла. Один только фонарь светил в конце улицы. Все как и должно быть.
Джон перешел на легкий бег, пронесся мимо ворот, скрывавших его «цель», и мягко остановился на углу, у ограды. Тихо, темно... Он направился к подъездной дорожке.
Для Джона каждый дом имел свое, присущее только ему, поле – и он чувствовал его, как обыкновенные люди чувствуют залах. Безмолвие будто окутывало дом, и он решил, что здесь ему не очень‑то нравится. Наверное, из‑за тщательно ухоженных кустов и клумб с георгинами и анютиными глазками. Дом показался ему каким‑то насупленным, брюзгливым.
Это свидетельство убожества Вагнеров прибавило ему решимости. С еще большей четкостью мысли его сфокусировались на предстоящей задаче. Каждое действие было рассчитано по секундам. Сосредоточившись, он мог слышать дыхание мистера и миссис Вагнер в их спальне на первом этаже. Он замер, неистовым усилием напрягая свое внимание. Он слышал шуршание простыни, когда пошевелилась рука спящего, тихий шорох таракана на стене спальни. Непросто так долго удерживать столь высокую степень сосредоточенности. В этом он отличался от Мириам. Она часто находилась на таком уровне, он же – почти никогда.
Убедившись в том, что все спят, он приступил к проникновению. Несмотря на темноту, он быстро обнаружил подвальную дверь. Она вела в котельную. Оттуда можно пройти к комнате для игр и дальше – к спальне Кей. Из мешочка, спрятанного у него под рубахой он достал кусок струны от пианино и отомкнул замок, затем уголком своей кредитной карточки отодвинул язычок.
В лицо хлынул поток теплого, душного воздуха, когда он открыл дверь. Ночь была не очень холодной, поэтому в печи лишь тлел огонек, освещая все вокруг слабым оранжевым светом. Джон пересек помещение, вышел в коридор и снова замер.
Он услышал громкое дыхание – отнюдь не человеческое. Мозг его, проанализировав этот звук, пришел к выводу: собака, весом фунтов шестьдесят, спит в конце коридора. Приблизительно футах в семи...
Поздно. С этим уже ничего не поделать. Ему придется воспользоваться хлороформом. Джон осторожно достал из своего мешочка полиэтиленовый пакет (тот неприятно холодил руки), а оттуда – кусок влажной ткани. Он был не так проворен, как Мириам, ему приходилось пользоваться хлороформом, чтобы усмирять свои жертвы. Дыхание перехватило при мысли об опасности, с которой ему предстояло сейчас встретиться лицом к лицу.
Мрак, его бывший союзник, работал теперь против него. Пришлось сделать шаг вперед, чтобы точнее оценить расстояние. Еще шаг. Дыхание собаки изменилось. Два шага. Послышался слабый шорох, собака настороженно засопела. Еще три шага. Лай прозвучал оглушительно – как взрыв.
В следующее мгновение он вцепился ей в шерсть и прижал тряпку с хлороформом к морде.
Последовала борьба – яростная и нельзя сказать, что безмолвная.
– Альф?
Как колокольчик, прозвучал тонкий голос Кей, и был он полон страха. Только тогда Джон осознал, насколько стало хуже его положение. Девушка проснулась. Он ощущал ее пристальный взгляд, сверлящий темноту. Будь это не она, а любая другая, он сразу бы отступил, бросил бы все, но сейчас он просто не мог это сделать. Мириам не упустит парня: она совершенно неуязвима. А вся суть в том, что они должны исчезнуть вместе. Полиция в конце концов решит, что это побег, и дело засунут куда‑нибудь на полку, между делами о пропавших животных. Если же исчезнет только парень, это станет поводом для подозрений.
Едва собака перестала сопротивляться, он двинулся вперед. У него остается, вероятно, минут десять, пока собака без сознания, – и непредвиденных задержек больше быть не должно. Он просто не мог себе это позволить.
Яркий свет внезапно залил спальню Кей. Девушка сидела на кровати, в ночной рубашке, протянув руку к лампе в оборках абажура.
Свет обжег Джона, как огонь. Он прыгнул на Кей, торопясь придушить уже рвущийся из горла крик. Закрыв ей рот рукой, он прижал ее к кровати.
От Кей исходил слабый запах одеколона и сигарет. Тело ее яростно изгибалось в тщетной попытке сбросить его. Сила ее сопротивления разбудила в нем злость. Обеими руками он сжимал ее рот и нос, коленями придавив локти.
Тишину нарушал только звук ее ног, бьющихся о матрас. Джон смотрел в полные мольбы и ужаса глаза, прикидывая, сколько еще времени им осталось жить. Он почувствовал прикосновение ее языка к своей ладони. Осторожно, нельзя позволять ей кусаться.
Пять минут, необходимые, чтобы задушить ее, все тянулись и тянулись. Джон с трудом сохранял сосредоточенность. Если она выскользнет... но этого нельзя допустить. У него, в конце концов, годы практики. Просто нельзя позволять сознанию отвлекаться, нельзя ослаблять захват – ни на йоту. Он смотрел ей в глаза, ожидая, когда покраснеют белки, что означало бы приближающуюся смерть. Она умоляла его взглядом, полным отчаяния. Хорошо, все идет как надо.
Глаза ее закрылись. Наконец‑то. Тело забилось в конвульсиях – подсознание пыталось избежать того, чего не мог избежать разум. Мгновение неподвижности – и глаза снова открылись. Белки были нужного розового оттенка. Глаза ее устремились куда‑то вправо, как бы пытаясь разглядеть что‑то. В комнате стало совсем тихо.
Джон тут же ослабил захват и прижал ухо к ее мягкой груди, прислушиваясь к последним биениям сердца.
Отлично. Она именно в том состоянии, в каком и нужно, – на грани жизни и смерти.
Теперь препятствий для него больше не существовало. Наконец он мог расслабиться и дать волю своим истинным чувствам, не скрывая более грубой правды – своего голода. Он набросился на нее, даже не слыша собственного возбужденного крика, – и она взорвалась внутри него новой жизнью. Сознание его прояснилось, мысли обрели кристальную ясность, как будто он жарким днем бросился в восхитительно прохладную воду. Исчезла угрожающая боль в мышцах. Его слух, его зрение заполнились сверхъестественно яркими впечатлениями.
Он парил в высотах наслаждения. Как всегда в такие моменты, ему вспомнился яркий образ Мириам. Он смаковал вкус ее губ, в сердце трелью звучал ее смех. Его тянуло к ее холодной плоти, и любовь росла в нем вместе с желанием.
Затем все прекратилось. Он даже не взглянул на то, что осталось от Кей Вагнер, – нечто темное, бесформенное, почти затерявшееся среди сбившихся простыней. Следовало вспомнить о времени. Он заставил себя вернуться к убогой реальности и уложил оставшуюся от девушки оболочку в черный пластиковый мешок. Глянул на часы. Ровно через две минуты его ждут на месте встречи.
В тот же мешок он бросил бумажник девушки, ее расческу, какую‑то косметику, в беспорядке лежавшую на столике у кровати. Затем трусы, лифчики и стопку музыкальных дисков. Пришлось пройти в ванную за зубной щеткой, лаком для волос, еще чем‑то из косметики, шампунем и почти совсем чистой блузкой.
Ровно через пятьдесят секунд по улице должна была проехать машина. Мириам всегда четко следовала графику, поэтому Джон поспешил выйти из дома тем же путем, что и пришел, остановившись только для того, чтобы запереть куском струны подвальную дверь. Быстро прошагав по дорожке, он остановился среди зарослей цветущего кизила и стал ждать.
Он ощущал легкое покалывание во всем теле; его сознание, казалось, вмещало в себя каждую деталь окружавшего его мира. Для того чтобы сосредоточивать внимание, никаких усилий ему теперь не требовалось. Он ощущал спокойствие кустов кизила, слышал малейшие звуки – шорох лапок жука, тихое усталое гудение медленно остывающего двигателя в автомобиле на другой стороне улицы. Он поднял голову, и звезды над ним вдруг взорвались мириадами цветов – зеленый и желтый, синий и красный. Шелест листьев, колеблемых мягким ночным ветерком, – он как будто касался каждого листика, мягко лаская его своим прикосновением. Дивная красота ночи, казалось, пронзала тело Джона, наполняя его сладостной болью. Жизни прекрасней просто и быть не может.
Увидев машину, он улыбнулся. Мириам ехала с осторожностью дряхлого слепого старика. Помешанная на безопасности вождения, она выбрала «Вольво» из‑за приличного послужного списка и скромной наружности. Она потребовала, чтобы бензобак сменили на более крепкий, а тормоза переставили с грузовика. Все это дополнялось специальной системой подачи воздуха, а также ремнями безопасности и стеклянным люком в крыше, который на случай аварии обеспечивал дополнительную возможность выбраться из машины.
Он подбежал к плавно двигавшейся машине, бросил мешок на заднее сиденье, а сам скользнул на переднее, рядом с ней. О том, чтобы он повел машину, речи и быть не могло. Мириам никогда не уступала руль без крайней необходимости. Было приятно вновь оказаться с ней рядом. Щекой он ощутил знакомый холод ее губ; она улыбнулась – успех и удовольствие сквозили в изгибе рта – и, не сказав ему ни слова, сосредоточилась на дороге. Через два квартала – въезд на скоростную магистраль Лонг‑Айленда, и Джон знал – она тревожится, как бы их не остановила местная полиция. Случись такое – и любопытство полицейских могло поставить их в весьма затруднительное положение.
До въезда на магистраль молчали. На магистрали он ощутил, что она наконец расслабилась. Последние остатки напряжения растаяли, как дым.
– Это было поистине изумительно, ‑ сказала она. – В нем оказалась такая сила.
Джон улыбнулся, вспоминая свой экстаз. Несмотря на долгую практику, само убийство никогда его не радовало – и уж тем более не возбуждало, в отличие от Мириам.
– У тебя все прошло нормально, надеюсь?
Это прозвучало как вопрос, а не утверждение.
– Как всегда.
Она рассматривала его широко раскрытыми – как у куклы – глазами.
– Это было очень здорово. Он решил, что девушка хочет его трахнуть. – Она хихикнула. – Наверное, он и умер в экстазе. – Она потянулась в блаженной, сытой истоме. – Как умерла Кей?
Ее вопрос показался ему своего рода поощрением к откровенности. Ей, вероятно, хотелось узнать подробности, но он предпочел бы забыть свой отвратительный поступок и сосредоточиться на восторге, который был наградой за него.
– Мне пришлось воспользоваться хлороформом, чтобы усыпить собаку.
Изогнувшись, Мириам поцеловала его в щеку, затем взяла за руку. Она всегда очень тонко чувствовала его; одной этой фразы ей было достаточно, чтобы понять его состояние, представить все трудности, которые ему пришлось преодолеть.
– Рано или поздно им все равно придется умереть. Я уверена, ты вел себя очень осторожно. Должно быть, она так и не поняла, что с ней происходит.
– Я допустил ошибку. Мне следовало предвидеть это. Странно, что я не почувствовал собаку. Тревожно как‑то.
Но он не сказал ей всей правды. Было и еще одно ощущение, странное, и он помнил его. Он устал. Он никогда не чувствовал такого.
– Идеальной смерти не бывает. Страдание всегда ей сопутствует.
Да, это так. Но даже по прошествии множества лет он так и не полюбил причинять страдания. Хотя это и не должно тяготить его – что за дело ему до их страданий? Насыщение – вот единственное, о чем стоит думать. Тело наполняется новой энергией, новой жизнью.
А усталость... Это пройдет. Просто девушка вывела его из равновесия. Выбросить это из головы. Он повернулся к окну.
Восхитительная ночь предстала его взору. Он всегда воспринимал мрак, как некое откровение – как будто попадаешь в иной мир, где царит безмятежное спокойствие, где стирается граница между добром и злом и где – он чувствовал – ему даруется прошение за все жестокости обыденной жизни. Эти мысли принесли ему желанное чувство освобождения от ответственности за содеянное зло.
Огоньки человеческих жилищ приближались и терялись вдали. Джон испытывал огромную любовь к этому миру. Он даже позволил себе некоторое удовлетворение, когда подумал об убийстве, лишний раз отметив, сколь счастлив он в своей жизни.
Глаза его медленно закрылись – а он и не заметил, – и в шум мотора вплелись голоса из прошлого – далекого прошлого.
Он резко тряхнул головой. Это ненормально. Он открыл люк, чтобы немного проветрить машину. Их жизнь отличалась завидной регулярностью. Шесть из двадцати четырех часов они Спали. Если же происходило насыщение, Сон наступал лишь по истечении четырех часов.
Что же с ним происходит?
Полуявь‑полусон. Он медленно вплывал в странное, очень приятное состояние, он чувствовал легкое дуновение – воспоминания? Сновидения?
На мгновение ему показалось, что он в огромной холодной комнате: свечи по стенам, в камине потрескивает огонь. Он удивился. Он не вспоминал о фамильном доме Блейлоков с тех пор, как покинул Англию. И тем не менее он, вплоть до мельчайших подробностей, вдруг увидел собственную спальню – постоянную сырость, пышность, до боли знакомые ему.
Сейчас Мириам была такой же красивой, как и тогда. Ему хотелось коснуться ее, обнять, но она не любила, когда ее беспокоили за рулем.
Северный Йоркшир... Он вспомнил высокие окна своей комнаты, откуда открывался вид на вересковые пустоши. Там по ночам мерцали цыганские костры. Его сознание заполонили лица и голоса из прошлого. Словно сквозь туманную завесу смотрел он на странный современный пейзаж, на бесконечные огни вдалеке, покосившиеся неряшливые домики, мимо которых проезжала машина. Как одинок он был в этом мире.
Стоило закрыть глаза, и он сразу же оказался в Хэдли, в промозглый серый день – особый день! – хотя он тогда об этом не подозревал. Он увидел себя – модно одетого потомка знатного рода, только что окончившего два курса колледжа Баллиол. Он одевался к обеду, а слуга стоял рядом с чулками, галстуком и рубашкой. Ожидался гость – он думал, один из этих ужасных политиков, знакомых отца, – а значит, вечер будет безнадежно скучен: ханжеские беседы о выжившем из ума старом короле, о расточительстве регента. Джону было решительно наплевать на королевский двор. Его гораздо больше интересовали охота на медведя и скачки по вересняку со сворой гончих.
Одеваясь, он услышал грохот кареты по подъездной аллее. Экипаж изумил его. Его тянули шесть лошадей, а ими управляли два форейтора. Их ливреи были ему незнакомы. Когда же из кареты вышла леди в белом шелковом платье, Джон щелкнул пальцами, требуя от лакея парик. Давно его отец не привозил в Хэдли шлюх. Несмотря на свои недомогания, забывчивость, несмотря на зоб, на слабость зрения, отец Джона все еще великолепно разбирался в женщинах. Когда ему хотелось побыть в женском обществе, он обращал свой взгляд на представительниц захудалой аристократии, подыскивая себе какое‑нибудь милое, в достаточной степени привлекательное создание, не обладающее, однако, какими‑либо особыми достоинствами, которые могли бы заинтересовать его сына.
Если, конечно, не считать того, что у них и так имелось в избытке.
– Уехал хозяин, и путь не близкий, – промурлыкал он тихонько, в то время как Уильямс поправил его галстук и спрыснул духами парик, – повеселимся мы славно, киска.
– Хозяин здесь, сэр.
– Я знаю, Уильямс. Это просто мечты.
– Да, сэр.
– Обычные приготовления, Уильямс, – если она привлекательна.
Тот молча повернулся и вышел. Джон всегда отдавал должное его сообразительности – хороший слуга, знает, что бывают моменты, когда ответ не требуется, – и всегда мог положиться на него: в нужное время все залы – от гостиной до его спальни – будут безлюдны и служанка не последует за своей госпожой.
Правда, это в том случае, если в отца удастся влить достаточное количество бренди, чтобы заставить его забыть о своих планах, и удастся увлечь безиком настолько, чтобы его сморил сон.
Что ж, вечер обещал быть интересным. Джон вышел на галерею, соединявшую оба крыла, и, ощущая сырую прохладу вечера за окнами, двинулся к лестнице, мимо портрета матери, который по настоянию отца оставили рядом с ее старой комнатой.
Лестница была освещена будто для бала, ярко пылали свечи в вестибюле и в огромном обеденном зале. Слуги накрывали массивный стол на три персоны. Джон постоял, пытаясь сообразить, почему отец выбрал именно этот зал, а не более интимную «желтую» столовую, и услышал голос отца, доносившийся из гостиной. Пройдя зал, Джон задержался, ожидая, пока перед ним откроют двери.
И тогда он понял, зачем такая торжественность. И понял, что никакое количество бренди не замутит отцу голову, как не отвлечет его и игра в безик.
Чтобы описать гостью, не хватило бы слов.
Кожа просто не бывает столь белой, а черты лица – столь совершенными. Он увидел блеск ее глаз, бледных, как фаянс, и прозрачных, как море. Он попытался найти подходящие случаю слова, но смог только улыбнуться и, низко поклонившись, шагнул вперед.
– Мой сын Джон.
Слова отца прозвучали где‑то далеко, как эхо. Сейчас только эта женщина представляла для него интерес.
– Я очарован, мадам, – тихо произнес Джон. Она протянула руку.
– Леди Мириам, – с легкой иронией в голосе сказал отец.
Взяв прохладную руку, он прижал ее к губам, задержав на мгновение дольше, чем следовало, затем поднял голову.
Она пристально, без тени улыбки, глядела на него.
Его поразила сила ее взгляда, настолько поразила, что он в замешательстве отвернулся.
Сердце его учащенно билось, лицо пылало румянцем смущения. Он прикрыл свое замешательство, занявшись табакеркой. Когда же снова осмелился взглянуть на нее, глаза ее были уже веселыми и приветливыми, какими и должны быть женские глаза.
Затем, словно желая подразнить его, она вновь устремила на него свой странный, бесстыдно пристальный взгляд. Никогда прежде не встречал он столь откровенного бесстыдства, ни в грубой посудомойке, ни даже в уличной девке.
И увидев его в этой необычайной утонченно‑изысканной красавице, он затрясся от возбуждения. Слезы выступили на глазах, он непроизвольно протянул к ней руки. Она собиралась что‑то сказать, но лишь провела кончиком языка по зубам.
Он забыл об отце, забыл обо всем Руки Джона обвились вокруг нее – и будто язычки пламени пронеслись по ним. Тело его вспыхнуло, глаза закрылись, он словно погружался в нее, склонив голову на алебастровую шею, касаясь губами чуть солоноватой, молочно‑белой плоти.
Смех вырвался из нее подобно лезвию. Он вскинул голову, уронил руки. В глазах ее было что‑то настолько похотливое, настолько издевательское и торжествующее, что страсть его внезапно сменилась страхом. Этот взгляд... он уже видел его.
Да, у пантеры – индийцы демонстрировали ее в Воксхолл‑Гарденз.
Светлые яростные глаза пантеры.
Как могут быть такие глаза столь восхитительно прекрасными?
Длилось это не больше минуты. Все это время отец Джона стоял, будто прикованный к месту, подняв брови, с растущим изумлением на лице.
– Сэр! – наконец вырвалось у него. – Но позвольте, сэр!
Джон с трудом взял себя в руки. Не подобает джентльмену так позориться перед собственным отцом.
– Не сердитесь на него, лорд Хэдли, – сказала Мириам. – Вы и представить себе не можете, сколь мне это лестно. Такой порыв! Такая горячность‑Голос ее был мягок и нежен, но, казалось, заполнил всю комнату своей вибрирующей энергией. Слова, быть может, и не понравились отцу Джона, но ему пришлось подавить свое недовольство. Старый лорд изящно поклонился и предложил даме руку. Они вместе прошлись по огромной комнате, задержавшись перед камином. Джон, на вид исполненный почтения, двигался за ними, однако все в нем клокотало. Манеры и внешность этой женщины поразили его: никогда прежде не встречал он подобного чуда, более того – он даже вообразить себе такого не мог. Чудесный аромат роз невидимым шлейфом тянулся за ней. На нежной коже играли отблески пламени в камине, и красота ее согрела своим сиянием старую комнату, изгнав промозглость осеннего вечера.
По сигналу отца на балконе заиграл волынщик. Мелодия возбуждала, волновала кровь – что‑то шотландское, красивое и неистовое одновременно. Мириам обернулась и посмотрела вверх.
– Что это за инструмент?
– Волынка, – ответил Джон, опережая отца. – Это шотландский инструмент.
– Также и бретонский, – резко бросил отец. – Это бретонский волынщик. В доме Хэдли шотландцев не бывает.
Джон знал, что это не так, но не решился противоречить отцу.
Они съели пару куропаток, затем последовали телятина, пудинг и бисквиты. Джон хорошо запомнил этот обед – ведь Мириам не отведала ни одного блюда. Все, что ей подавали, оставалось нетронутым. С их стороны было бы невежливо интересоваться причинами ее невнимания к еде, и к концу обеда отец Джона погрузился в некоторое уныние. Лишь когда она выпила немного портвейна, он повеселел.
Отца, несомненно, мучили опасения относительно собственной внешности – вдруг гостья, сочтя его достаточно непривлекательным, не останется на ночь, а соберется и уедет?.. Джон чуть не рассмеялся вслух, увидев, как воодушевился его отец, когда она стала пить; его слабо державшиеся вставные челюсти, осклабившиеся в плотоядной гримасе, являли собой весьма неприятное зрелище.
Во время обеда Мириам дважды посмотрела на Джона, и оба раза взгляд ее был таким теплым и приглашающим, что он и сам изрядно воодушевился.
Когда вечер закончился, он вернулся в свои покои, полный нетерпеливого ожидания. Он сразу же отпустил Уильямса, сбросил одежду, отшвырнул парик и остался обнаженным. Подойдя к каминной решетке, он постоял у огня, затем прыгнул в постель, согретую теплыми кирпичами. Он лежал без сна, поражаясь тому, что залез в кровать без ночной рубашки, полный небывалого возбуждения. На столике рядом в свете свечи сверкали три золотых соверена.
Он лежал, прислушиваясь к шуму дождя и ветра, в тепле и уюте, под стегаными одеялами, и ждал. Медленно тянулись часы. Тело его, напряженно вытянувшееся на постели, затекло, заныло от долгого ожидания.
Сам того не заметив, он наконец заснул. Пробуждение было внезапным, ему снилась она. Поискав на столике, он нашел свои часы и открыл крышку. Было почти пять часов утра.
Она не собиралась приходить. Он сел. Несомненно, любая разумная шлюха поняла бы значение взглядов, которыми они обменялись. Три соверена лежали нетронутыми. Эта дура не явилась за тем, что могла бы получить.
Отец давно уже должен был с ней закончить. Поежившись от холода, он отбросил одеяло и встал с кровати. Он не знал, где Уильямс держал его одежду, поэтому надел брюки и рубашку, которые были на нем вечером. Схватив золотые монеты, он заспешил по коридору.
Яркий огонь пылал в камине комнаты для гостей. На кровати кто‑то лежал. Она... Джон подошел и мягко положил руку ей на щеку.
Он скорее почувствовал, чем увидел, как она улыбнулась. Не было ни замешательства, ни сонливости во взгляде.
– Я все думала, придешь ли ты, – сказала она.
– Бог ты мой, ты должна была прийти ко мне!
Она рассмеялась.
– Вряд ли я смогла бы это сделать. Но раз уж ты здесь, смотри, не простудись – и приглашающим жестом приподняла одеяло.
Он стремился сдержать дрожь, но не мог. Он словно лежал с дочерью величайшего правителя мира. В ней не было ничего от шлюхи, совершенно ничего. Все шлюхи грубы, глаза их выстужены горечью пережитого – как будто всё они знают и нет для них ничего святого. Но здесь были только невинность, трепетная чистота – и ужасающая похоть.
Она позволила ему себя раздеть. Обнаженная, она привлекла его к себе, сняла с него одежду.
– Пошли, – она встала с кровати.
– Пошли?
– К камину. – Обняв друг друга за талию, они подошли к огню. В комнате было тепло; ее служанка, очевидно, развела огонь не более часа назад. – Скажи правду, – заговорила она. – Я первая?
– В каком смысле?
– Первая, в которую ты по‑настоящему влюбился. – Она коснулась его – столь бесстыдно и столь чудесно.
Он взглянул вниз, на ее руку, поражаясь тому, что этот простой жест может принести такое удовольствие. Он еле держался на ногах.
– Да! Я люблю тебя!
Он стоял, застыв, потрясенный, не в силах оторвать взгляд от ее дивного тела, дерзкого и страстного в своей наготе. Она подняла лицо, обвила руками его шею; губы ее раскрылись. Он поцеловал ее, он припал губами к ее рту – и ощутил кисловатое, до странности холодное дыхание.
– Вернемся в постель, – бросила она и повела его от камина, взяв за руку; затем вдруг остановилась и, удерживая его на расстоянии вытянутой руки, уставилась на него своим пристальным взглядом. – Дай‑ка мне на тебя посмотреть. – Руки ее пробежали по его груди, легко коснулись мускулистого живота и без стеснения стали исследовать интимные части. – Ты когда‑нибудь болел? – спросила она.
– Конечно нет! – Его поразила эта бесцеремонность. Что ей за дело до его болезней?
– Эта болезнь передается от тела к телу, – отрешенно сказала она. Она, конечно, говорила ерунду. – Но это неважно. Меня интересовало общее состояние твоего здоровья.
– Я в полном порядке, мадам. – Он мрачно прошел мимо нее и улегся на кровать. Она посмотрела на него сверху вниз, легко рассмеялась и закружилась по комнате; тело ее было преисполнено грации и красоты юности. Джон зачарованно следил за ней взглядом – в нем росло нетерпение.
Внезапно она прыгнула в кровать. Это была высокая кровать с пологом на четырех столбиках, и прыжок ее показался Джону совершенно сверхъестественным. Он попытался засмеяться, но что‑то в ее поведении остановило его. Она показалась ему раздосадованной, когда забиралась под одеяло.
– Ты ничего не понимаешь в любви, – громко произнесла она. Затем вдруг оказалась с ним рядом. Сидя на корточках, – глаза, как у проказливого эльфа, – она спросила: – Не хотел бы поучиться?
– Я бы сказал... да. Хотя ты и не спешишь со своими уроками.
Она без предупреждения схватила его за щеки и неистово впилась в губы. Язык ее оказался у него во рту. Он был жестким и шершавым, как ерш, и Джон удивленно отстранился. Как может быть такое во рту человека? Это просто ужасно. Он в замешательстве бросил взгляд на дверь.
– Не бойся меня, – сказала она. Затем весело рассмеялась – и смех ее зазвенел в предрассветных сумерках.
Джон не был суеверным человеком, но в этот момент он вспомнил о лагерях цыган. А вдруг она цыганская ведьма, пришедшая сюда, чтобы заявить о своих правах на поместье Хэдли? Она, должно быть, заметила выражение его липа, потому что буквально бросилась на Джона. Ее руки скользили по его телу, плоть ее касалась его плоти, она подставляла ему лицо для поцелуев.
И он ее целовал. Он целовал ее так, как никогда никого раньше. Он покрывал поцелуями ее губы, ее щеки, шею. А потом она вдруг приподняла руками свою грудь и подставила ее под его жаркие поцелуи. Никогда прежде не испытывал Джон такого удовольствия, лаская женскую грудь. Сердце его разрывалось от счастья. Забыв про цыган, он целиком отдался небывалому наслаждению. Мягко и настойчиво она передвигала его голову вниз, пока он не стал целовать ее самое тайное, самое интимное место.
Его изумила мощь этого удовольствия. Она повернулась – проворно, ловко, – и не успел он это осознать, как она уже целовала его в то место.
За эти несколько минут она пробудила в нем чувства, о которых он и не подозревал доселе. Волны ликования заполняли его. Он чувствовал, как растет ее возбуждение. Ни одна женщина не вызывала в нем ощущения, что он так умел, так хорош. Затем настроение ее изменилось. Мягко, настойчиво она изгибалась под ним, пока они не оказались лицом к лицу. Ноги ее раздвинулись, глаза манили. Слабый звук, в котором слились воедино и радость, и страх, сорвался с ее губ, когда он скользнул в нее. Затем руки ее поднялись, схватили его ягодицы, и они начали.
Джон сражался как мужчина, но возбуждение его было столь велико, что уже спустя несколько мгновений он бился в экстазе, бился и выкрикивал ее прекрасное имя – выкрикивал, не заботясь, что его могут услышать слуги, выкрикивал во славу великой любви.
Он опустился на нее.
– Выходи за меня, шлюха, – выдохнул он.
Она медленно водила пальцами по его спине, впиваясь ногтями в кожу. Лицо ее оставалось бесстрастным. Ногти впивались больно, но он словно и не замечал этого. Он был слишком счастлив, слишком опьянен.
– Леди Мириам, ты должна стать моей женой.
– Я не настоящая леди.
Он рассмеялся.
– Ты должна ею быть! 
В это мгновение он на ней и женился. Души их не расстанутся отныне вовек.
Он вспоминал те годы – годы безумной любви, ее чудо и ее ужас, дивное великолепие страсти. Так много было приобретено, так много потеряно.
И поместье пришло в запустение. Крестьяне сбежали. Костры пытан потухли. Угас и старый лорд. Джон потерял себя в ней, потерял – и найти уже не мог. Потерял себя в любви к ней.

* * *

Мириам была встревожена, Голова Джона безвольно покачивалась, рот приоткрылся. Он явно дремал. Для них это было просто немыслимо. Они или бодрствовали, или Спали, то есть находились в глубоком укрепляющем трансе, свойственном их природе.
Он беспокойно пошевелился. Ах, только одно могло быть не в порядке! Она тряхнула головой, отказываясь в это поверить. Не так скоро, конечно, нет!
Она включила четвертую скорость. Огни мелькали за окнами, машина неслась к Нью‑Йорку.
– Ты едешь слишком быстро. – Он повысил голос, стараясь перекрыть шум ветра.
– Мы одни на дороге.
Стрелка спидометра дрожала около восьмидесяти. Мириам, откинув голову назад, рассмеялась – горько и зло. Он не мог так быстро сдать. Она так его любила – его молодость, его свежесть. Рука ее скользнула в его руку, ощутила ответное пожатие.
– Ты задремал, да?
Она почувствовала на себе его взгляд.
– У меня были видения.
– Это похоже на Сон? 
– Что‑то вроде грез наяву. Я наполовину бодрствовал. Я видел прошлое – то время, когда мы встретились.
Она чуть не закричала от облегчения. Грезы наяву! Теперь она могла полностью отдаться тому чудесному состоянию, которое обычно наступало после насыщения. Старое ухабистое шоссе, запущенный город – во всем была скрытая красота. И за чувством облегчения в сердце ее пришло знакомое чувство – любовь к роду человеческому, или, точнее, благодарность за то, что он существует.
Мысли ее обратились к маленькой Алисе Кавендер, которую она вскоре должна будет трансформировать. Когда для Джона действительно наступит зима – нет‑нет, не скоро, еще много лет пройдет, – у Алисы будет только начало лета. Он иссохнет, сморщится, она – расцветет, и любовь Мириам переключится с одного существа на другое, и не будет тех ужасных лет одиночества, которые ей приходилось влачить в прошлом. Чтобы подбодрить себя, она попробовала коснуться Алисы. Отклик пришел незамедлительно – она ощутила ее теплоту, ее запах, неистовство ее сердца. Затем все кончилось – дивный шторм утих. Прикосновение... как хорошо. Девочка отлично развивалась в нужном направлении.
Они пересекли Флашинг‑Медоу‑Парк, оставив слева огромное кладбище Маунт‑Хеброн и справа – павильоны Всемирной ярмарки. Мириам внимательно наблюдала за Джоном, не забывая, впрочем, и о дороге.
– Помнишь Террас‑Клуб? – задумчиво спросил он.
– Как могу я забыть? – Это было в тридцать девятом, Террас‑Клуб тогда располагался на месте старой Всемирной ярмарки. Она живо представила себе его веселые желто‑белые стены, изящные линии столов и стульев из нержавеющей стали.
– Мы там танцевали.
– Мы там делали не только это. – Она хорошо помнила, как Джон в припадке неистовства похитил девчушку из дамского туалета, в то время как она наслаждалась ее кавалером.
Огни Манхэттена замелькали вдали – они ехали через Квинс. Мириам казалось, что все это было так недавно. Как будто не больше недели прошло с тех пор, как весь этот район наводнили строители. Раньше здесь проходила мощеная дорога, в воздухе носились запахи смолы и сырой древесины. В те дни Лонг‑Айлендская магистраль еще не была построена, и трамвайные пути бежали к Озоновому парку. Спальных районов на окраине тогда еще не существовало. Они часто ездили на маленьком трамвайчике с сиденьями из ротанга – он звенел, разбрасывал искры, подрагивал на рельсах, островок света в безбрежности океана темноты.
Скоро началась вереница кладбищ: Маунт‑Сион, Кэлвери, Грин‑Эйкерс. Воздух наполнился затхлостью и прохладой.
Джон включил радио, и доносившийся из ниоткуда старческий голос, рассказывавший какую‑то бесконечную грустную историю, вторгся в ее воспоминания, нарушив их плавное течение.
– Пожалуйста...
– Мне это нравится.
– Ты более эксцентричен, чем я думала.
– Мне нравится слушать стариков. Я втайне злорадствую над их немощью.
Да, это понять она могла. Она вполне могла себе представить, что должен чувствовать Джон, одержав верх над проклятием старости. Что он идеальный человек, верх совершенства. Она тоже стала получать удовольствие от присутствия в воздухе этого старческого голоса. Он являлся прямой противоположностью молодости и энергии Джона; на таком фоне сидящий рядом казался ей еще более чудесной, еще более вдохновляющей находкой, чем когда‑либо раньше.
Она быстро проехала Мидтаунский туннель и через Третью авеню к Саттон‑Плейс Дом их стоял в конце тупика – небольшое, но элегантное строение, с виду ничем не похожее на крепость, каковой он на самом деле являлся. Мириам нравилось чувство защищенности, которое она здесь испытывала. Она не жалела ни времени, ни средств на охранную систему. Она интересовалась всеми техническими новинками, совершенствуя по мере их появления свою систему сигнализации. В оконных проемах, где на подоконниках росли петунии, вечно бодрствовали микроволновые датчики. Каждое окно и каждая дверь были снабжены электростатическим барьером, достаточно мощным для того, чтобы привести любого взломщика в бессознательное состояние. Даже кровать Мириам была оборудована новой системой защиты, которая при приближении к ней чужака опускала вокруг стальные экраны. В садике за домом среди роз стояли чувствительные детекторы, которые реагировали на шаги и распознавали, человек это или животное. Камеры со светоусилительными линзами сторожили аллею и площадку перед гаражом, а управляющий ими компьютер бдительно следил за любым человеком, оказавшимся в пределах их досягаемости.
Когда‑то под аллеей и садиком проходил потайной ход – он вел к частной пристани на Ист‑Ривер, – но после прокладки магистрали все изменилось. Защититься теперь было важнее – и легче, – чем бежать.
Она остановила машину, выключила фары и нажала кнопку на щитке машины, чтобы закрыть за собой дверь гаража. Джон сразу же вышел и направился в котельную, чтобы сжечь мешки с пустыми оболочками их жертв. Он спешил, дым должен был исчезнуть до того, как начнет светать.
Мириам чувствовала себя неловко. Она разрешила Алисе остаться здесь на всю ночь, нарушив тем самым свои же собственные строжайшие правила. Теперь придется сказать об этом Джону – чтобы он не слишком шумел в котельной.
– Тише, не разбуди Алису, – негромко произнесла она.
– Ничего страшного. Я уже встала. – Алиса стояла наверху, на лестнице, ведущей в подвал. Ее серо‑голубые глаза смотрели на Джона и на два его больших пластиковых мешка.
– Оставайся наверху, – быстро сказала ей Мириам.
Проигнорировав ее реплику, Алиса с кошачьей грацией стала спускаться по лестнице.
– Ты мне снилась. – Она взглянула на Мириам. В глазах ее был немой вопрос, она ощутила в этом сне что‑то необычное.
Мириам улыбнулась. Когда она коснулась ее, Алисе приснился сон. Хорошее начало. Так закладывается великая любовь.
– Ну, раз уж она здесь, почему бы ей не помочь мне? – едко заметил Джон. – Какая тебе разница, это же просто мусор.
Что ж, он имел все основания негодовать, но Мириам была настолько рада присутствию Алисы, что с удивлением обнаружила: ей сейчас нет никакого дела до Джона и его злости.
– Прекрасно, – сказала Алиса, нарушив молчание, последовавшее за замечанием Джона.
Мириам пошла наверх. Несмотря ни на что, она ощутила мгновенную вспышку удовольствия из‑за резкости, прозвучавшей в голосе Джона. Он был интересен, когда злился. Иногда она специально его подначивала. Это отчасти и явилось причиной того, что она, вопреки своему запрету, пригласила Алису провести здесь ночь. Это – и еще любовь, которую она к ней испытывала.

* * *

Джон смотрел, как Алиса спускается по лестнице. Ему не нравилась ее соблазнительная внешность, не нравилась сила ее характера, но больше всего ему не нравилось то, как действовало ее присутствие на Мириам. Он приходил в ярость, сознавая, в сколь малой степени Мириам принадлежит ему. Все эти чувства неизбежно приводили его к мысли, что неплохо бы насытиться ею, позволить своему телу делать с ней все, что оно захочет, и, уничтожив эту постоянную угрозу их благополучию, уничтожить заодно и разъедавшую его ревность. Сегодня, впрочем, ему будет легче переносить ее присутствие – голод на время затих.
– А почему бы вам просто не оставлять мусор в проулке, как это делают все остальные?
Типичный вопрос этой зануды. Мириам просто не имеет права заявлять, что ей нужна дружба девчонки. Это уж слишком! Она ведь говорила: он будет с ней вечно! Единственное, что могло бы этому помешать, – несчастный случай. Он чуть не рассмеялся – забавная мысль вдруг пришла ему в голову. Что, если это неприятное маленькое существо – его замена на случай, если он погибнет?
– Так почему же? – повторила она. Алиса всегда требовала ответа на свой вопрос.
– Не слишком часто его оттуда убирают. – Он бросил ей мешки. – Подержи их, пока я разожгу огонь.
Скоро рассветет. Надо спешить. В дневное время они никогда не сжигали «вещественные доказательства».
– Они такие легкие.
– Тебе что за дело? Мы были голодны, решили перекусить. – Он потянул рычаг подачи газа, – сюда специально была подведена линия газа высокого давления. Раздался хлопок, рев, и топка заполнилась голубыми языками пламени.
– А что здесь такое, бумага?
Он вырвал мешки из ее рук.
– Считай это еще одной из наших тайн.
– Вы на машине везете мусор домой?
Джон уставился на нее, свирепо сверкая глазами.
– Мы устроили пикник. Как ты ухитрилась его пропустить, я и вообразить себе не могу.
Она улыбнулась – с нарочитой любезностью.
– Вы меня не приглашали. А я не такой человек, чтобы навязываться.
– Я что‑то этого не заметил.
– Могу поспорить, что Мириам хотела меня взять. Ты, вероятно, не позволил ей.
– Мне жаль тебя разочаровывать, но она вообще не упоминала твоего имени.
– Она любит меня.
Это было сказано так просто и с такой убежденностью, что Джон не нашел слов для ответа. Делая вид, будто не замечает ее присутствия, он занялся топкой.

* * *

Мириам подошла к туалетному столику и стала готовиться ко Сну. Она работала по возможности быстро: сняла линзы, углублявшие цвет ее глаз, смыла косметику, скрывавшую ее бледно‑белую кожу, сорвала парик. Распушив пальцами нежное облачко своих волос, она на несколько минут залезла под душ.
Голоса Сна звучали в ней все громче и громче. Когда она вышла из душа, Джон уже сидел на кровати.
– Зачем ты разрешила ей сегодня остаться?
– Ее родители в отъезде.
– Она видела, как я сжигаю мешки.
– Скоро она будет тебе помогать. Ты готов ко Сну? – Она опустилась на кровать.
– Я никак не могу понять, что тебе от нее надо!
– Она смотрит за домом. Ты собираешься Спать? 
– У меня нет никакого желания.
Страх охватил ее при этих словах, страх, который она постаралась скрыть. Он должен Спать! Она подняла руку, коснулась его, пытаясь сформулировать вопрос. Но было уже невозможно бороться со Сном. Последнее, что она запомнила, проваливаясь в Сон, ‑ это его беспокойное шевеление. Затем ее захватило сновидение – столь же реальное и ощутимое, как жизнь, более яркое и живое, чем картинки, возникающие в памяти. Она Спала. 

1

Рим: 71 год до Рождества Христова
Она ненавидела этот город и – более всего – в августе. Мерзкая, отвратительная жизнь кишела на грязных городских улицах: крысы, мухи и больные, заходящиеся в кашле бедняки Империи. Тележки, груженные всем, чем угодно, от колбас до шелков, потоком лились из ворот, теснились в узких проулках и забивали форумы. Экзотические личности со всех концов света, толкотня, ссоры и воровство на каждом углу. Над всем этим висело синеватое облако дыма от бесчисленных прилавков с кровяными колбасами и пекарен. Рим был буквально затоплен людьми: голые рабы, высшие магистраты, пред которыми шествовали ликторы и за которыми неслась возбужденная толпа назойливых просителей, солдаты, поскрипывающие кожей и звенящие медью, аристократические дамы, проплывающие на носилках над толпой, людские водовороты вокруг кричаще расписанных храмов правителей и богов.
Она управляла своей колесницей не хуже опытного возницы. Впереди шли два раба и хлыстами разгоняли толпу – ей было наплевать, что будут думать о ней, у нее не было времени, чтобы пользоваться услугами ликторов с их жалкими прутиками. Она спешила, а Рим еще едва шевелился, собираясь проснуться.
Близ Аппиевой дороги толпы несколько поредели; никто в эти дни не выходил через Капенские ворота.
Остались позади роскошные дворцы Палатин‑ского холма и ярко расписанный Храм Аполлона. Слуги перешли теперь на легкий бег. Скоро она уже сможет подстегнуть лошадь и пронестись мимо них. Ее нетерпение росло, до наступления жары времени оставалось все меньше и меньше.
Сегодня она найдет одного из самых сильных мужчин на земле и сделает его своей собственностью. Она проехала под Аппиевым акведуком, миновала Капенские ворота. Теперь уже ничто не задерживало ее. Настегивая лошадь кнутом, она с грохотом пронеслась мимо Храма Чести и Добродетели и взмыла на вершину невысокого холма. Пред ней, внизу, лежало царство Смерти.
Даже в этот жестокий век, когда жизнь человека ничего не стоила, страшное зрелище, внезапно открывшееся взору, наполнило сердце ее ужасом и болью.
Солнца не было видно из‑за плотного, грозно гудящего облака мух. На многие мили вдоль Аппиевой дороги, бегущей то вверх, то вниз по пологим Кампанийским холмам, шел двойной ряд крестов. Здесь было распято войско раба‑бунтовщика по имени Спартак. Уже третий день, как висели они на крестах. Большой вопрос, сможет ли она найти хоть одного живого?
Этот человек должен быть необычайно силен. Отец Мириам, рассуждая об их общих проблемах, говорил, что решить их можно, только если выбирать самых сильных. В прошлом они слишком часто ошибались, и трансформированные всегда умирали.
Мириам просто необходим был такой мужчина. Она мечтала о нем, бредила им. И, скрывшись от мух за тонкой тканью своих покрывал, она гнала лошадь, чтобы его найти. В утреннем солнце кресты отбрасывали длинные тени. Мириам наконец была одна на дороге; путешественники даже в Капую шли в обход по Ардейской дороге, чтобы держаться подальше от этого зловещего места. За колесницей Мириам появились ее рабы, задыхавшиеся от бега и отмахивавшиеся от вьющихся вокруг них мух. Ее лошадь нервно фыркала, когда мухи облепляли ее морду.
– Конюх! – Она повелительно махнула рукой.
Ее рабы обмотали головы льняной тканью, пропитанной желчью. Конюх пошел впереди. На мгновение его наряд напомнил ей о прежних, лучших, временах; она вспомнила, как шли – в таких же тюрбанах – кочевники, палимые жарким солнцем пустыни. В те дни она принадлежала семье номадов; они бродили по пустыне, хватая случайных путников по краям плодородной долины Египта.
Она терпеливо продвигалась вперед, от одного трупа к другому, стараясь унять отвращение к сладковатому запаху Смерти и раздражающей навязчивости мушиных полчищ. Тошнота подступала к горлу.
Рим! Безумие правит тобой.
А ведь будет много хуже. Превращение этого города в мировую державу теперь, после казни восставших рабов, неизбежно. Со временем и она канет в небытие, но это случится еще не скоро. Много будет тяжелых лет впереди.
Каждые несколько минут она останавливалась, откидывала покрывало и вглядывалась в кого‑нибудь из распятых. Движением руки она посылала раба проверить его – ткнуть палкой в ребра. Лишь слабый стон слышался в ответ – да и то не всегда, – и она ехала дальше. Один из следовавших за колесницей рабов, чтоб облегчить тягостный путь, достал флейту и заиграл. Печальные звуки заунывного египетского напева как нельзя лучше отвечали ее настроению.
Еще издали заметила она одного мужчину и остановилась, внимательно всматриваясь в него. Чувствовалась в нем некая собранность, он явно пребывал в сознании. Человек, привязанный к кресту, должен держать ноги прямыми – иначе он задохнется. Все силы требуются ему для того, чтобы оставаться живым. Только неодолимый страх смерти заставляет человека бороться.
Этот мужчина провел на кресте почти семьдесят два часа, А ведь он должен был понимать, что милости ждать неоткуда.
Она тихо хлопнула в ладоши, поторапливая конюха. Это единственное, что она могла позволить себе, – она пустила бы лошадь в галоп, но тогда ее рабам опять пришлось бы бежать за ней. Она не была римлянкой и презирала бессмысленную жестокость. Медленно двинулись они вперед.
Это был грек, а может, азиат, грязный и жестоко израненный бичами; глаза закрыты, на лице – отрешенность, почти умиротворение: слишком долго боролся он с болью.
Он вдруг выпрямил ноги и страшный, тяжелый вздох донесся до ее ушей. Затем тело его опять провисло. Один глаз слегка приоткрылся, уставившись сверху вниз на приближавшихся зрителей. Но они уже ничем не могли привлечь его внимание: все свои силы отдавал он борьбе.
Без крика, без стона он еще раз проделал то же самое – и опять сник. И тут она заметила, что ступни его ритмично шевелятся, еле видные из‑под мерзкой, копошащейся массы – мухи устроили кровавое пиршество на его ногах. Он пытался ослабить свои путы!
И мухи смели пить его кровь!..
– Деметрий, Брут, снимите его!
Рабы подбежали к кресту и стали расшатывать его, чтобы вытащить из земли. Лицо мужчины исказила гримаса.
– Осторожней, вы причиняете ему боль!
Они опустили крест на землю, и она, слетев с колесницы, подбежала к нему. А вдали уже слышался стук подков. Но не время было беспокоиться о солдатах. Она протерла ему лицо желчью и уксусом, пока рабы его отвязывали. Он был в ужасном состоянии, в ушах уже завелись личинки. Кожа почернела и потрескалась, тело распухло. Только слабое, хриплое дыхание говорило еще о том, что он жив, – дыхание и один открытый глаз.
Он пристально смотрел на нее. Она говорила с ним, успокаивала его, как сына. Глаз этот ее тревожил. Невероятно, как вообще смог человек сохранить сознание после столь тяжких испытаний.
– Госпожа... – шепнул один из рабов. Она подняла голову. С обнаженными мечами, будто часовые Смерти, стояли посреди дороги три солдата – недвижные силуэты в зыбком облаке мух. Эти солдаты охраняли кресты, следя за тем, чтоб никто не снимал с них осужденных. Немало людей хотело бы это сделать. По многим мотивам: родственники, сочувствующие, работорговцы, гоняющиеся за легкой прибылью.
– В колесницу его – быстро!
Он застонал, когда его подняли. Рабы положили его в колесницу, прижав колени к животу. Нельзя было терять время – когда она взошла на колесницу и схватила поводья, солдаты были уже близко.
– Скажи им, что я жена Красса, – бросила она конюху.
Ложь, но она заставит их колебаться. Римский солдат никогда не станет вмешиваться в дела жены одного из консулов. Резко дернув поводья, она пустила лошадь вскачь. Она позволит нестись ей галопом до самого Рима; к этому времени Витрикс наверняка только и мечтала, как бы поскорей вернуться в свое стойло. А что до ее шести рабов, так они могут и не спешить. Пусть поговорят с солдатами – уж они‑то смогут убедить их в своей невиновности; они – египтяне, искушенные в словесных сражениях, а солдаты – простые парни из Лация.
Мужчина кричал от боли, когда колесницу встряхивало на ухабах, и Мириам кричала вместе с ним. Он был для нее такой невероятной находкой, что одна только мысль о возможности потерять его приводила ее в отчаяние.
Она объехала полмира в поисках такого мужчины, как этот, – мужчины, который цеплялся бы за жизнь всеми силами души.
У Храма Марса она свернула с Аппиевой дороги на разбитую ухабистую колею, которой обычно пользовались возчики. Не было смысла возвращаться через Капенские ворота – это могло возбудить подозрения стражников. Она объехала Храм, держась поближе к городской стене. Жалкие хибары ютились в тени стены, и воздух, казалось, был насквозь пропитан зловонием, поднимавшимся от сточных вод, которые стекали в колею, – грязь, нечистоты, полуразложившиеся трупы. Десятки людей всевозможных рас и народов встречались по обеим сторонам колеи: бродяги, переселенцы, которые шли сюда, не зная, что надеяться им не на что. Для них Рим был закрыт. Лишь гражданам Рима, рабам и вольноотпущенникам закон давал право на вход в город. Какая‑то женщина бросилась к колеснице, потрясая палкой. Мириам показала ей короткий меч, и та сникла. Люди эти большей частью были крайне слабы, обессилены голодом и болезнями – и не смогли бы справиться с ней, не говоря уже о том, чтобы остановить лошадь.
У Невиевых ворот проезд был забит телегами и повозками. Мириам подхлестнула лошадь. Любая неразбериха ей на руку.
Не стесняясь в выражениях и не менее свободно пользуясь кнутом, она расчищала себе путь, отбрасывая с дороги возчиков и их лошадей. Солдаты, охранявшие ворота, тряслись от смеха. Пробиться она сумела довольно быстро – состояние ее спутника заставляло ее отчаянно спешить. Никто не остановил Мириам, никто не поинтересовался, что везет она в своей колеснице.
Проехав Большой Цирк, она направилась к Квадрате – району богатых домов и роскошных особняков. Мириам была владелицей дома на Яникуле, где она занимала только нижний этаж, а верх сдавала внаем. Часть этих доходов шла на выплату налогов, а того, что оставалось, вполне хватало на содержание ее апартаментов, виллы в Геркулануме и пятидесяти рабов. Она жила достаточно скромно, но удобно, заботясь лишь о том, чтобы не привлекать к себе внимания.
Пробравшись сквозь лабиринт проулков за Цирком, она выехала на Эмилийский мост и оказалась наконец в тишине богатых кварталов. В это время года здесь было безлюдно – жители уезжали на лето в Капую или Помпеи.
Вскоре она добралась до своего дома. Едва только колесница показалась из‑за угла, к ней сразу же бросились рабы: мальчик‑конюх схватил поводья ее тяжело дышавшей лошади, в то время как другой занялся колесницей. Ее египетские врачи внесли привезенного ею мужчину в дом. Она последовала за ними; нетерпение ее было столь велико, что служанке пришлось, идя рядом, мучиться с фибулой, чтобы снять с хозяйки испачканный мухами плащ. Они пересекли атрий, прошли перистиль с его цветами и лотосовым прудом и оказались в первом из банных залов, которые в ожидании гостя были переоборудованы в госпиталь.
По ее указанию воду в тепидарии посолили, а бассейн фригидария наполнили водой пополам с уксусом. В солярии разместили ложе со съемным пологом. Принесли лекарства, а также селитру и квасы. Мириам собиралась призвать на помощь все свои медицинские познания – несомненно, более значительные, чем у так называемых «врачей» Греции и Рима, – ей просто необходимо было вернуть его в нормальное состояние. Она изучала медицину в Египте – и Древнее Знание ее собственного народа соединилось с Мудростью египетских жрецов.
Отмахнувшись от служанок, собиравшихся омыть ей лицо и руки, она приказала рабам перенести мужчину на ложе. Эти трое работали на нее достаточно долго, чтобы повиноваться ее приказам без возражений: они считали себя ее учениками в искусстве врачевания.
Только теперь, когда солнечные лучи упали на его обнаженное тело, она смогла в должной мере оценить свою удачу. Несмотря на раны, на язвы, он был великолепен: полных шести футов ростом, мощные плечи и руки – и на удивление маленькие кисти рук. Лицо заросло щетиной. Лет двадцать на вид.
На нем живого места не было, но жестокость римлян не удивила ее, они были такими всегда. Внезапно у него в горле булькнуло, тело судорожно изогнулось. Она быстро приподняла его за плечи, ощутив под пальцами влажную от крови кожу, и наклонила ему голову к ногам. Поток темной рвоты хлынул у него изо рта.
– Дайте ему желчи, – взволнованно приказала она. – Он перестал дышать!
При помощи воронки желчь влили ему в рот. Его еще раз вырвало, но, когда она опустила его обратно на ложе, он уже дышал.
Она приказала омыть его горячей подсоленной водой и сидела, силой вливая ему в горло холодный фруктовый сок, в то время как рабы готовили воду. Затем ему втерли в раны мазь, приготовленную ею из грибка Fungus Aspergillus. Его вымыли во фригидарий и дали ему подогретого фалернского вина.
Он проспал двадцать часов.
Большую часть этого времени она провела у ложа мужчины, настороженно прислушиваясь к его дыханию. Проснувшись, он съел шесть фиников и осушил глиняную флягу с пивом.
И еще пятнадцать часов проспал он. И ранним утром проснулся с криком.
Она погладила его по лицу, бормоча что‑то успокаивающее. Он спросил недоуменно: «Я мертв?» – и вновь провалился в забытье. Сон его, более глубокий, чем раньше, теперь длился до утра. Мириам не отходила от него; с тоской смотрела она, как тело его, охваченное жаром, опухает, раздувается – так раздувается, угрожая лопнуть, бурдюк, когда в него наливают слишком много вина. Сквозь едва затянувшиеся раны плоть его пылала ярким пламенем
Дух Смерти витал над ним. Тело его стало горячим и сухим, и она решила устроить ему ложе во фригидарии. Он впал в бред, на изысканно‑певучем греческом языке заговорив о холмах Аттики. Она помнила эти холмы; с афинского Акрополя смотрела она, как заходящее солнце окрашивает их в пурпур. Помнила она и ветры, о которых он говорил, – ветры, благоухающие ароматами с Гиметта, звучащие музыкой пастушьих свирелей.
Она гуляла там много лет назад – когда Афины были центром мира. В те дни товары со всех концов света появлялись у афинских ворот и корабли с голубыми парусами заходили во все порты Востока. В подобном месте – как, впрочем, и здесь – Мириам нетрудно было заниматься своим делом.
Вопреки всем ожиданиям, опухлость быстро спала и лихорадка прошла. Вскоре он уже мог поднимать голову и пить вино или целебный бульон, свежую свиную кровь или кровь цыплят. Из его бреда она узнала, как его зовут, и однажды, обратившись к нему по имени: «Эвмен», – она увидела в ответ улыбку на его лице.
Она часами сидела, глядя на него. По мере того как заживали его раны, он становился все более и более красивым. Она научила свою рабыню брить его, а когда он уже мог сидеть, она пошла и купила ему слугу и мальчика для поручений.
Какое‑то новое, удивительное чувство зрело в ее душе. Она позвала мастеров, велела им украсить мозаикой полы и расписать стены – ей так хотелось, чтобы дом выглядел свежим и нарядным. Она одевала Эвмена в тончайшие шелка, как вавилонского царевича. Она умащала его волосы и подводила охрой глаза. Когда же он достаточно окреп, она превратила перистиль в гимнасий и наняла для него учителей‑профессионалов.
И сама она расцвела – никогда еще не была столь красивой. Ее рабы‑мужчины становились в ее присутствии неловкими и глупыми, а если ей приходило в голову наградить кого‑нибудь из них поцелуем, они краснели.
Не было дома веселее в Риме, не было женщины счастливей. Скоро Эвмен окреп настолько, что мог уже выходить, и они стали совершать прогулки. Помпеи приказал наполнить фламиниев Цирк водой и устраивал там шуточные морские сражения для развлечения публики. Они провели там целый день, в отдельном помещении: пили вино, ели холодное мясо – фазанье, голубиное, свиное, – приготовленное по‑эвбейски. Был сентябрь, и в продаже стал появляться лед – по пятьдесят сестерциев за фунт. Она купила немного льда, и они пили потом холодное вино, смеясь над всей этой безумной роскошью.
Она наблюдала за тем, как Эвмен в нее влюбляется. С начала и до конца это было ее триумфом Испытание, которому его подвергли, подтвердило его необычайную силу, а ум его в проверке не нуждался: он был третьим сыном афинского академика, и его продали в рабство, чтобы вернуть библиотеку отца, захваченную римлянами.
– Мне надо ехать в Вавилон, – сказала она однажды, желая испытать его.
Это заявление сразило его наповал.
– Я поеду с тобой, – вырвалось у него наконец.
– Мне надо ехать одной.
Целый день ее слова, подобно тяжелому камню, висели в воздухе между ними. Внешне ничего не изменилось, но моменты напряжения, удлинившиеся паузы свидетельствовали о том, что он не забыл их.
И он попался в ловушку. В предутреннем сумраке, когда весь дом еще спал, и лишь огоньки подрагивали в светильниках, он пришел к ней.
– Я брежу тобой, – сказал он хриплым от желания голосом. Она приняла его с воплем радости – вопль этот, ликующий и страстный, звучал в ней еще долгие годы спустя. Она навсегда запомнила эту любовь, даже когда время доказало, что отец ее ошибался.
А та первая, невообразимая ночь, его пыл, его ненасытность, не знающая удержу страсть, – та первая ночь была воистину незабываемой.
Можно прожить вечность – и не испытать мгновений лучше.
Она помнила его алчущие глаза, запах его кожи, кисловатый, влекущий аромат своих духов, его горячее дыхание и свое...
И вся трагедия, все отчаяние последующих лет не смогли стереть память о той чудесной ночи, о том блаженном времени, когда они были вместе.
Она помнила цветы, помнила вечера, помнила прозрачную красу ночного неба.
И еще она помнила его посвящение... Она наделила себя властью, которой не имела, – лишь бы увлечь его. Она придумала богиню – Теру – и объявила себя ее жрицей. Она раскинула пред ним сеть веры и отвлекающих внимание ритуалов. Они перерезали горло ребенку и пили соленое жертвенное вино. Она показала ему бесценную мозаику своей матери, Ламии, и посвятила в легенды и были своего народа.
Они лежали вместе, смешивая свою кровь. Это было самое трудное время: она начинала его любить. В прошлом смешение часто убивало. Только много позже узнала она – почему. А сейчас она считала себя счастливицей – ведь это не убило Эвмена.
Наоборот – он расцвел.
Хотя в конце концов и он был уничтожен – разрушен временем, как и все другие.

* * *

Нормальный Сон обычно продолжался шесть часов. Мириам Спала. С ней все было нормально. Джон лежал рядом, рассматривая тени на потолке. Там ползли, растекались первые рассветные лучи солнца. Дремота в машине встревожила его. Она явно была предвестником какого‑то изменения в нем. Он дремал, но видел сновидения – как во Сне, хотя и не впадал при этом в транс.
Мириам рядом с ним задышала громче, начиная медленно выходить из транса. Джон пугался все больше и больше. На его памяти не было ни одного раза, когда бы Сон не пришел к нему в положенное время.
Необходимость насыщения возникала только раз в неделю, но Сон требовал шести из каждых двадцати четырех часов. Даже крайняя необходимость не могла заставить их отложить его. Мощный и неизбежный, как Смерть, он был ключом к обновлению жизни. Он был ключом к выживанию.
У него покалывало руки и ноги, шея болела, в висках стучало. Выскользнув из кровати, он пошел в ванную, мечтая о стакане воды. Когда он склонился над раковиной, в зеркале мелькнуло его отражение.
Горло перехватило. Он медленно опустил стакан. В ванной было темно. Возможно, это игра теней – то, что открылось ему в зеркале. Щелкнув выключателем, он впился взглядом в свое отражение.
Крошечные линии, разбегающиеся от уголков глаз, не привиделись ему. Прикоснувшись к щеке, он ощутил некоторую сухость, натянутость. И еще круги вокруг глаз и морщины у рта.
Он принял душ. Возможно, возвращение домой в машине с открытым люком подсушило его кожу. Он чувствовал поток горячей воды, омывавшей, изглаживавшей его лицо, и заставил себя провести пятнадцать минут в ванне. Проведя руками по своему телу, он уверился, что оно по‑прежнему сухощаво и подтянуто, как всегда, – хотя ощущал он себя иначе. Он казался себе выжатым – как лимон.
Обтеревшись полотенцем, он вернулся к зеркалу. Ему показалось, что молодость его вернулась. Он чуть было не рассмеялся от облегчения. Мысль о том, что время могло‑таки взять свое – после того как он обманывал его в течение уже почти двух столетий, – пронеслась подобно порыву леденящего ветра в середине лета.
А затем он снова увидел их. Они углублялись прямо на его глазах. Это казалось какой‑то отвратительной галлюцинацией. Он отшатнулся от зеркала, и страх, замеченный им в собственном взгляде, еще больше перепугал его. В следующее мгновение рука его ударила в зеркало, и оно рассыпалось осколками по ванной.
Содеянное так изумило его, что он застыл на месте. Какая злоба! Он посмотрел на осколки зеркала в раковине – в каждом отражалась частичка его лица. И тут раздался жуткий грохот – металлическая рама сорвалась со стены.
Он попытался успокоиться, закрыл глаза, заставил себя собраться с мыслями. Он изменился, но, в конце концов, что такое морщины? Чепуха! Да – но он не мог Спать. Он не мог Спать! Мириам всегда говорила, что все зависит от этого идеально глубокого, идеально совершенного Сна. Неважно, что тебе снилось. Сон этот не был похож на сны обычных людей: он очищал подвалы сознания. Он обновлял, возвращал молодость, он творил чудеса. Когда ты пробуждался после него, вся жизнь начиналась сначала. Ты чувствовал себя абсолютно, идеально совершенным – и ты жил!
Что же происходило с ним? Мириам уверяла его, что все это будет длиться вечно. Вечно.
Он посмотрел на нее – она лежала тихо, голова уютно покоилась на мягкой подушке. Только легко вздымающаяся грудь свидетельствовала о том, что она жива. Ничто сейчас не могло ее разбудить. Красота Мириам, умиротворение, написанное на ее лице, восхитили его. Сон ее был так сладок, так неуязвим... Джон не мог припомнить ни одного раза, чтобы Мириам лежала вот так, а он бы бодрствовал.
Он подошел к ней, поцеловал. В ее беспомощности было что‑то ужасно притягательное, возбуждающее. От его поцелуя губы ее слегка раздвинулись. Стали видны кончики зубов. Джон упивался ее беззащитностью, ощущая в себе растущий голод. Он взмок при одной мысли о том, что она в полной его власти, что он волен сделать с ней все, что угодно, – даже убить ее.
Он коснулся рукой ее жемчужно‑белой плоти и слегка надавил пальцами. Холодная и сухая. Губы его скользнули по ее шее, ощущая нежный аромат кожи. Она была гладкой, как мраморная статуя, и такой же неподвижной. Недоуменно бредя по мрачному лабиринту своей злобы, он медленно тряхнул ее за плечи, глядя, как откидывается назад ее голова, открывая горло.
И он дрогнул. Решение пришло мгновенно. Он ощущал огромное желание – но не просто голод плоти, нет, – то была насущная необходимость взять, украсть у нее то, чего он оказался лишен. И, трепеща от греховности своих мыслей, он приступил к самому своему страшному деянию. Он лег на нее и занялся любовью с ее безжизненным телом.
Тело ее было само совершенство. Упругое и нежное, всегда откликающееся на ласку. Но сейчас он ощущал его до отвращения податливым. Он провел пальцами по ее животу и вниз по бедру. И то, что она не чувствовала его, не могла ответить, лишь разожгло его желание. Он схватил ее голову и с силой протолкнул свой язык ей в рот. Ее язык был странно шероховатым, как у кошки.
Ему хотелось разорвать ее своей страстью, вывернуть наизнанку. Войдя в нее, он застонал вслух. Пальцы его сомкнулись на ее горле. Бедра его энергично двигались, он обливался потом – буквально плавал в нем. Охваченный неистовством, он едва замечал, что сдавливает ее горло все сильнее и сильнее; машинально пальцы подчинялись безумному ритму его тела. Удовольствие волнами накатывало на него, почти лишая сознания. И пальцы сжимались... Его возбуждение росло – и он умело сдерживал себя, чтобы продлить удовольствие. Рот ее открылся, острый кончик языка показался между зубов.
И наконец, он словно взорвался, застыв в судорожном изгибе, – и все кончилось.
Он опустился и, задыхаясь, спрятал лицо у нее на груди. Тело ее дернулось; он услышал, как она со всхлипом вздохнула. На ее горле расплывались страшные багровые пятна, лицо посерело.
Откуда‑то с улицы доносились голоса детей, в холле тихо пробили часы. Подчиняясь присущему ей чувству времени, Алиса внизу включила пылесос. Джон зарылся лицом в подушку. Жизнь внезапно стала пустой, абсолютно пустой.
Ему хотелось прильнуть к кому‑нибудь – к женщине, живой.
Раздался резкий вздох, руки ее непроизвольно дернулись к горлу. Ах, если в она проснулась чуть раньше – или чуть позже!
Она произнесла что‑то невнятное. И вновь воцарилась тишина. Он открыл глаза – и оцепенел, увидев ярость, написанную на ее лице. Лишь только глаза их встретились – лицо мгновенно разгладилось. Он постарался выбросить увиденное из головы. Слишком мало человеческого было в тот момент в ее лице.
– Я чувствую себя просто кошмарно. Я не Спал, ‑ мрачно произнес он.
Она встала, прошла в ванную и включила свет. Не сказав ни слова по поводу царившего там разгрома, она осмотрела свою шею в зеркале на двери. Вернувшись, она села на край кровати, закинула ногу на ногу и улыбнулась.
– Ублюдок.
Он вздрогнул – ее нежная улыбка, и вдруг это слово! – и нервно рассмеялся.
Развернувшись, она схватила его. Пальцы вонзились ему в спину, воронье карканье будто бы вырвалось из ее горла. Он попытался отвернуть голову, но она была сильнее, гораздо сильнее любого человеческого существа. Единственное, что ему оставалось, это покориться ее рукам и ждать. Внезапно она отстранилась, держа его за плечи. На лице ее застыл, казалось, немой вопрос, мольба. Руки ее расслабились, упали, и она вернулась в ванную, захлопнув за собой дверь. Вскоре он услышал хруст стекла. Всегда очень осторожная, она убирала осколки, чтобы случайно не порезаться.
Он поймал себя на том, что напряженно прислушивается; он ждал чего‑то – злобных криков, угроз? – любого свидетельства их незримой связи.
Но услышал он только, как она открыла кран. Она готовилась к грядущему дню, оставив свои эмоции при себе. Он встал, нетвердой походкой приблизился к шкафу и стал одеваться. Смачивая щеки одеколоном, он обнаружил, что лицо покрыто густой щетиной. Он даже не знал, есть ли в доме бритва. В каком‑то удивлении он провел руками по щекам, ощущая жесткие кончики волос. Из ванной донесся знакомый мотив – Мириам напевала про себя, растираясь полотенцем.
Он поспешно оделся и выскочил из комнаты – слишком тяжело было там оставаться. На углу Пятьдесят седьмой улицы и Второй авеню он видел парикмахерскую. Он пойдет туда и побреется.
Бритье оказалось весьма приятной процедурой, а парикмахер – весельчаком. Чтоб продлить удовольствие, он решил также подстричься и почистить ботинки.
Выйдя из парикмахерской, он почувствовал себя несколько лучше. Яркое солнце, улицы, заполненные спешащими куда‑то людьми, упоительно свежий воздух. Впервые за многие годы Джон наслаждался, глядя на женщину – другую женщину, не Мириам. Напряжение постепенно отпускало его. Она была просто одной из толпы – девушка в дешевой юбке и свитере, спешившая к автобусной остановке с бумажным стаканчиком кофе в руке. Грязные волосы, слишком крупные черты лица. Но в очертаниях груди под свитером, в решительности ее походки – во всем ее облике, во всех движениях ощущалась удивительная чувственность. Он похолодел.
Такой могла быть и Кей.
Сердце гулко стучало в груди, он задыхался. Глаза ее встретились с его глазами, и в их глубине он увидел таинственную скорбь смертных – выражение, которое он научился различать на лицах других после того, как оно исчезло с его собственного лица.
– Это была двойка?
Она обращалась к нему.
– Эй, мистер, какой это был автобус – второй?
Она улыбнулась, продемонстрировав желтые, не знающие зубной щетки зубы. Проигнорировав ее вопрос, Джон поспешил домой. Там так безопасно. Уже подходя к дому, через открытое окно гостиной он услышал голоса. Сразу же он ощутил безнадежное отчаяние ревности – Алиса с Мириам болтали, ожидая его, конечно, чтобы поупражняться в трио‑сонате Генделя.
Он поднялся по лестнице, миновал холл, вдохнув аромат роз, стоявших на столике, и вошел в гостиную. Мириам, в ярко‑синем платье, выглядела восхитительно свежей и красивой. Шею ее украшала синяя лента. Алиса лежала рядом на кушетке, в своей обычной одежде – джинсах и спортивном свитере. Он двинулся к своему месту, чувствуя на себе взгляд Мириам. Пока он не устроился, тело Мириам оставалось напряженным, будто бы готовым к прыжку.
– Джон, – сказала Алиса, откинув голову назад, – я даже не слышала, как ты вошел. Ты всегда подкрадываешься. – У него просто дыхание перехватило от ее улыбки – улыбки тринадцатилетней девочки. Чудесная игрушка, такая хрупкая, сочная...
Мириам сыграла на клавикордах громкое арпеджио.
– Давайте начнем, – сказала она.
– Я не хочу опять играть эту сонату. Она скучная. – Алиса пребывала в обычном для нее угрюмом настроении.
– А как насчет Скарлатти – мы играли его на прошлой неделе? – Мириам пробежала пальцами по клавишам. – Мы смогли бы его сыграть, если Джон не подкачает.
– Все, что он играет, – сплошная скука. Пальцы Мириам порхали по клавишам.
– Я знаю Корелли, Абако, Баха. – Она бросила Алисе ноты. – Выбери что хочешь. Наступило молчание.
– Генделя я едва знаю, – заметил Джон. – Он труден для виолончели.
Мириам с Алисой переглянулись.
– Тогда займемся Генделем, – решила Алиса. – Неинтересно играть то, что хорошо знаешь, – не так ли, Джон? – Она взяла свою скрипку и пристроила ее под подбородком.
– Мне все равно, что играть. Я управляюсь с виолончелью лучше, чем китайцы со своими палочками для еды, дорогуша.
– Ты всегда так говоришь.
Не успел он настроить инструмент, как они уже начали. Он вступил не в такт, попытался их догнать, затем вырвался вперед, но в конце концов подстроился.
Они играли около часа, три раза повторив трио‑сонату. Джон постепенно вошел во вкус; игра стала согласованной, динамичной. И сама музыка была красивой. Она удивительным образом сочеталась с ярким солнечным светом, с красотой женщин.
– Ну вот, – сказала Алиса, когда они закончили, – вот и славно. – Она раскраснелась, и это лишь подчеркнуло ее расцветающую женственность.
Сердце Джона снова дернулось. Он прекрасно знал, что ожидает избранников Мириам. Трудно было сказать наверняка, какая участь готовилась Алисе. Мириам могла как осчастливить, так и уничтожить. Иногда их ждала смерть – как прикрытие ее собственных дел, иногда – невыразимое блаженство.
Мириам всегда была очень практична, и уж если она что‑то делала, то неспроста. Алиса вполне могла заинтересовать ее, к примеру, значительным состоянием, которое она рано или поздно унаследует (так было некогда и с Джоном). Мириам ведь всегда не хватало денег, а те, кто ее любил, отдавали ей все.
– Давайте выпьем, – оживленно сказала Мириам Она достала из бара портвейн – «Уорр» 1838 года, купленный еще в старой лавке братьев Берри, в Лондоне. Портвейн этот был замечателен тем, что с годами он приобретал сначала дивную крепость и свежесть, а потом – по прошествии еще некоторого времени – крепость растворялась в неповторимом разнообразии тончайших вкусовых оттенков. Сейчас крепость его уже едва ощущалась, но даже в аромате – изысканном и сложном – чувствовалось дыхание старины. Без всякого сомнения, это был лучший портвейн в мире, возможно – лучший во все времена.
– Считается, что мне нельзя употреблять алкоголь.
Мириам налила Алисе немного вина.
– Оно очень легкое. Только варвары отказывают своим детям в праве на бокал вина.
Алиса выпила одним глотком и потянулась за новой порцией.
– Это святотатство, – сказал Джон. – Ты пьешь его, как текилу.
– Мне нравится не вкус, а то, как я себя чувствую после этого.
Мириам налила ей еще.
– Не напивайся. Джон сам не свой до беспомощных людей, так и набрасывается. – Это замечание прозвучало столь неожиданно, что Джон похолодел.
Алиса рассмеялась, глаза ее рассматривали Джона насмешливо и оценивающе. Джон не терпел издевок и поспешно ретировался к окну, заставив себя сосредоточиться на открывавшемся ему виде. Через улицу располагалось здание с кооперативными квартирами. Так странно – ведь еще совсем недавно по обе стороны улицы стояли особняки, такие же, как и тот, в котором они жили, и трудно было поверить, что вьюнки уже могли оплести фасад одного из этих новых зданий. С улицы, как всегда, доносились крики детей. Джону казалось трогательным то извечное душераздирающее возбуждение, которое звучало в этих голосах, – звуки, принадлежавшие всем временам. Взросление – это ужасный процесс потери бессмертия. Джон ощупал свое лицо. Щетина уже прорастала. Каким‑то необъяснимым образом оказался он в гибельных сумерках жизни, и отрицать это было бы просто смешно.
Незаметно подошла Алиса; она встала рядом, плечом почти касаясь его локтя. Она, несомненно, сказала себе, что должна его завоевать, включить в список своих побед. Хотя, впрочем, интерес ее мог объясняться проще и болезненней – она хотела видеть, как он страдает. Ведь по сути она была таким же хищником, как и сама Мириам, – или как он сам.
– Во что они играют, Алиса? В «Ринголевио»?
– Ринго – что?
– "Ринголевио". Такая игра.
– Они играют в «Чужака».

* * *

Мириам смотрела на мужчину, которого она привела к гибели. Этим утром он мог убить ее. Убить. Холод проснулся в ее взгляде, но исчез столь же внезапно, сколь и появился. Она немало поборолась за то, чтобы превратить его в совершенство. Так грустно было видеть, что он разрушается даже быстрее, чем его предшественники. Эвмен пробыл с ней более четырехсот лет, Луллия – и того дольше. До сих пор ни один из тех, кого она подвергала трансформации, не сдавал так быстро – еще и двухсот лет не прошло. Теряла ли она свое мастерство, или же это человеческая порода теряла свою силу?
Она отпила еще немного портвейна, подержала его во рту. Само время по вкусу должно быть таким. В вине время – пожизненный пленник, но в жизни его можно лишь замедлить, и то не навечно. А в случае Джона – даже и не слишком надолго.
Так много еще не сделано, а в запасе оставалось, вероятно, лишь несколько дней. Она подбиралась к Алисе медленно, осторожно, она захватывала ее по крупицам – теперь же медлить было нельзя. Нужно ждать грозы – она непременно разразится, когда Джон поймет, в каком положении он оказался, – и в то же время нельзя допустить, чтобы Алиса поняла суть происходящего. Так как девушке предстояло заменить его, было бы крайне нежелательно, если 6 она узнала о последствиях трансформации.
Особенно ввиду того, что для Алисы таких последствий могло и не быть. Мириам теперь необходимо было как можно быстрее добраться до Сары Робертс. Она имела уже достаточное представление о работе и привычках этой женщины, чтобы решиться на встречу с ней.
Если кто‑нибудь на этой планете и мог догадаться, что было не так с трансформантами, то это, вероятно, только доктор Робертс. В ее книге «Сон и возраст» Мириам обнаружила ростки удивительно глубокого понимания проблемы, хотя вряд ли даже сам автор догадывался о всей значимости своих исследований. Робертс провела превосходную работу по наблюдению за приматами. Она достигла необычайного роста продолжительности их жизни. Что, если, располагая соответствующей информацией, она сможет обеспечить трансформантам истинное бессмертие?
Мириам поставила бокал и вышла из комнаты. Она, конечно, рисковала, оставляя Алису и Джона вдвоем, – но ведь это вопрос всего нескольких минут. Его жестокость еще не приняла опасную форму. А ей нужно было заняться делом – грустным делом – там, наверху, среди печальных руин прошлого. В отличие от остальных пыльных и заброшенных чердачных помещений дверь в эту комнату была в идеальном состоянии. Она открылась бесшумно, лишь только ключ повернулся в последнем замке. Мириам шагнула в маленькое, душное помещение. И только когда тяжелая дверь захлопнулась за ней, и никто уже не мог услышать Мириам, она дала волю раздиравшим ее чувствам. Прижав кулаки к вискам, она закрыла глаза и громко, протяжно застонала.
Затем наступила тишина, но тишина странная. Как будто этот тоскливый вопль пробудил дремавшую здесь, во мраке, силу, и мощный тяжелый вихрь пронесся по комнате.
Мириам безвольно сидела, оттягивая печальную минуту. «Я тебя люблю», – тихо говорила она, вспоминая каждого из тех, кто покоился здесь, каждого из своих потерянных друзей. Она не сумела сохранить их – ее вина! – и осталась верна им навеки. С некоторыми из них – Эвменом, Луллией – она так и не рассталась, провезя их с собой через полмира. Сундуки их, обитые железом, обтянутые кожей, почернели от времени. Здесь же стояли и сундуки поновее – такие же прочные, а то и еще прочнее. Мириам вытащила самый новый из них на середину маленькой комнатки. Она купила его лет двадцать назад; он был сделан из высокопрочной стали и закрывался на болты. Мириам хранила его специально для Джона. Она сняла крышку и осмотрела сундук внутри, затем взяла лежавший в нем мешочек с болтами. Их было двенадцать, и она вставила их по периметру крышки. Теперь, чтобы сундук закрыть и запереть, понадобилось бы всего несколько секунд.
Она оставила его, однако, открытым. Когда она приведет сюда Джона, времени у нее может быть очень мало. Задержавшись на миг у двери, в ощутимой зыбкой тишине комнаты, она окинула взглядом сундуки и прошептала слова прощания.
Дверь закрылась, тихо, жалобно скрипнув, как будто соболезнуя ей в ее горе. Она тщательно проверила все замки: беда не должна попасть туда, как, впрочем, и выйти оттуда. Вниз Мириам спускалась, чувствуя облегчение от мысли, что она успела подготовиться к худшему, и легкую тревогу из‑за того, что оставила Алису без защиты даже на столь краткий промежуток времени.

2

Глухие вопли обезумевшего от страха резуса заставили Сару Робертс вскочить на ноги. Шлепая туфлями по линолеуму, она пробежала через холл в зверинец.
При виде открывшегося ей зрелища она похолодела. Мафусаил дико носился по клетке, вопя так, как может вопить только резус. На полу валялась голова Бетти – ее морда была оскалена в гримасе. Скача по клетке, Мафусаил крутил над головой руку Бетти; маленькая ладошка помахивала при этом, как бы прощаясь. Остальные части тела Бетти были раскиданы по всей клетке. Бросившись за помощью, Сара чуть не поскользнулась в луже крови, вытекавшей из‑за прутьев решетки.
Не успела она добраться до двери, как та широко распахнулась. Вопли Мафусаила подняли на ноги всю группу геронтологов.
– Что же ты, черт побери, наделал, Мафусаил! – завопила Филлис Роклер – она ухаживала за лабораторными животными.
Морда обезьяны была не менее сумасшедшей, чем лица людей, сошедших с ума, – а Сара повидала их немало, проработав интерном в Бельвю на отделении психиатрии.
Чарли Хэмфрис, гематолог, прижал лицо к клетке.
– Господи, какой урод! – Он отшатнулся, резиновые подошвы его туфель хлюпнули на липком полу. – Обезьяны – это просто ублюдки.
– Скажите Тому, чтобы спустился, – устало произнесла Сара. Он был необходим ей для поддержания душевного равновесия – случившееся потрясло ее. Через несколько секунд он ворвался в зверинец с побелевшим лицом. – Никто не пострадал, – сказала она. – Из людей, я имею в виду.
– Это Бетти?
– Мафусаил разорвал ее на куски. Он не спит уже двое суток и становится все более раздражительным. Но у нас и мысли не было, что такое может случиться. – В этот момент вошла Филлис с видеокамерой. Она собиралась записать на пленку поведение Мафусаила – для последующего анализа.
Сара наблюдала за реакцией Тома. На лице его ясно читалась озабоченность – он раздумывал, как эта катастрофа может повлиять на его карьеру. Быть первым – только это всегда и заботило Тома Хейвера. Когда же он наконец взглянул на нее – удивительное, совершенно искреннее участие сквозило в его взгляде.
– Тебе это очень повредит? Что показывают анализы крови – она меняется?
– Та же кривая, что и раньше. Никаких изменений.
– Значит, решение все еще не найдено. А Бетти мертва. О Господи, ну и в переплет же ты попала!
Она чуть не рассмеялась, услышав это его «ты». Ему не хотелось выглядеть в ее глазах таким, каким он был на самом деле, – и не мог он сказать ей прямо: моя чертова карьера тоже держится на этом. Она протянула ему руки, поняв вдруг, что он расстроился даже больше, чем она. Он благодарно взял ее за руки, шагнул к ней и, казалось, хотел что‑то сказать, но она опередила его:
– Вероятно, завтра придется отнести эту мою погибшую звезду сцены в Бюджетную комиссию.
Он как‑то враз осунулся.
– Ну, в любом случае Хатч собирался выступать против продолжения. А теперь, когда Бетти погибла...
– Это значит, что мы всё должны начать сначала. Ведь она была единственной, кто перестал стареть.
Сара взглянула на Мафусаила – он уставился на нее в ответ так, словно не прочь был повторить свой забавный номер. Красивая обезьяна. Серая шерсть, могучее тело. Малышка Бетти была его супругой.
– Ты меня извини, я, кажется, сейчас не выдержу и разрыдаюсь. – Сара попыталась сказать это по возможности шутливо, как бы посмеиваясь над своей слабостью, но было это отнюдь не шуткой. Она с благодарностью встретила объятия Тома.
– Ну‑ну, мы же в общественном месте. – Том, как всегда, был сдержан; он страшился проявления эмоций на людях.
– Мы все здесь как одна семья. Все вместе и станем безработными.
– Этого никогда не будет. Найдется какая‑нибудь другая возможность.
– Через пару лет. А за это время мы потеряем всех своих обезьян, испортим все опыты и потеряем время! 
Одна только эта мысль сводила Сару с ума. После того как ей удалось случайно обнаружить в крови крыс, которых лишали сна, фактор крови, обусловливавший продолжительность их жизни, она стала человеком, выполняющим работу первостепенной важности. В этой лаборатории они искали лекарство от самой распространенной болезни – старости. И Бетти была доказательством того, что такое лекарство существует. Препараты, температурный режим, диета повернули какой‑то скрытый ключ в крови резуса – и сон обезьяны стал таким глубоким, что временами походил на смерть. А по мере того как углублялся сон, замедлялось старение. То же самое происходило и с Мафусаилом, но на прошлой неделе сон его внезапно прервался. Он лишь подремал немного, а затем превратился в чудовище.
Бетти вполне могла бы стать бессмертной... если бы не Мафусаил. Будь у нее пистолет, Сара бы застрелила его. Подойдя к окрашенной в серый цвет стене, она пару раз ударила по ней кулаком
– Мы имеем дело с дегенерирующим набором генов, – тихо сказала она.
– Только не у обезьян, – мотнула головой Фил‑лис.
– У людей! Господи, ведь мы почти у цели, почти нашли механизм управления старением, а нас собираются лишить ассигнований! И вот что я еще скажу! Я думаю, что Хатч и вся эта толпа слабоумных стариков в правлении просто завидуют. Чертовски завидуют! Они уже окончательно состарились и хотят, чтобы и с остальными произошло то же самое!
Злость, звучавшая в голосе Сары, вызвала у Тома знакомое чувство горечи. Она была и оставалась безучастной ко всем тем проблемам, с которыми он сталкивался как администратор. Конечно, у нее это профессиональное – ученые слепы и глухи ко всему, что не имеет прямого отношения к их работе, – но нельзя же так...
Тем не менее, он поймал себя на мысли, что старается ее оправдать. Ее стремление к успеху заражало всех. В ее уверенности, в ее воле было что‑то почти животное. Ее вера в ценность проводимой ею работы отражала, без сомнения, веру всех тех, кто приближался к открытиям, которым суждено в будущем оказать огромное воздействие на окружающий мир. Но где‑то глубоко в ее душе жила некая жестокая томительная жажда, заставлявшая ее забывать о себе и о других и придававшая ее научным устремлениям оттенок безумства.
Том смотрел на нее: коричневые волосы, лило, которое часто бывало миловидным, интересная бледность, необыкновенная чувственность ее крепкого тела. Ему снова захотелось ее обнять – она давно высвободилась из его рук, – но теперь Сара уже пришла в себя, и маска холодности скрывала ее истинные чувства.
Том не понимал, почему ее удивительная женственность причиняет ей страдания, почему она все время чувствует себя жертвой. Лично он полагал, что ее пытливый, блестящий ум – вполне удовлетворительная компенсация за все то, что, по ее мнению, у нее не в порядке и что она называла сексуальной обусловленностью. Но Сара думала иначе.
С ней всегда было трудно. Том погрустнел. Гибель резуса перечеркивала многое из достигнутого. Вряд ли у нее будет возможность выбить в Бюджетной комиссии деньги для продолжения работы. Эта маленькая женщина, оказавшись под угрозой отмены эксперимента, которому она отдала пять лет жизни, может кипеть от злости и прелестно сверкать глазами, но что толку...
Том искренне соболезновал ей, но в душе он ликовал. Он прекрасно понимал, сколь это мерзко, сколь недостойно его, но ничего не мог с этим поделать. Уже давным‑давно не принимал он свои поверхностные ощущения за чистую монету. Отмена проекта опять вернет ему Сару, заставит ее искать у него утешения – и что‑то в нем жаждало той силы, которую придаст ему ее слабость.
– Я сейчас встречаюсь с Хатчем, – сказал он. – Мы собираемся пересматривать заявки на ассигнования. – Во рту у него пересохло. Тошнотворный запах шел от клеток. – Сара, милая, – окликнул он и остановился, удивленный. Откуда взялись у него такие постельные интонации? Она резко обернулась. Поражение добавило ей злости. Ему хотелось бы приласкать ее, успокоить, но он знал, что сейчас это приведет ее в ярость. Ее наверняка раздражало даже то, что несколько минут назад она искала утешения в его объятиях.
– Ну и?..
На мгновение буря в ее глазах утихла. Затем, дёрнув подбородком, она развернулась и понеслась к выходу, отдавая на ходу распоряжения, – надо было дать Мафусаилу транквилизатор, чтобы открыть клетку и забрать останки Бетти.
Том удалился, никем не замеченный. Он медленно прошел через заставленную приборами лабораторию – здесь каждый прибор, каждый дюйм пространства был выбит в Риверсайдском центре медицинских исследований благодаря силе и решительности Сары. Ее открытие было совершенно случайным – она тогда проводила какую‑то договорную работу, исследуя поведение животных, лишаемых сна. Совершенно неожиданно оказалось, что во внутреннем ритме сна скрыт ключ к управлению процессом старения. Ее догадки были изложены в книге «Сон и возраст». Книга имела определенный резонанс; не подлежали сомнению ни строгость ее методов, ни ее мастерство экспериментатора. Выводы же из этого открытия настолько далеко выходили за рамки обычных представлений, что их даже никто и не оценил по достоинству, а ее предположение о том, что старение представляет собой просто болезнь, причем болезнь потенциально излечимую, было расценено как чересчур смелое. Книга принесла Саре большой успех, но поддержку ей никто не захотел оказать.
Том вышел в широкий, отделанный кафелем коридор лабораторного этажа и на служебном лифте поднялся в Клинику терапии сна. У него была небольшая комнатка рядом с кабинетом доктора Хатчинсона. Старик основал клинику десять лет назад. Решением правления через восемь лет после этого, был принят на работу Том Хейвер – его прочили на место директора, когда тот «решит, что пришла пора уйти на заслуженный отдых». Но все это не шло дальше разговоров: Хатч не собирался уходить. Да и клинике нужен был ученый‑администратор с большими связями – для привлечения финансовых средств.
В последнее время Том все чаще ловил себя на том, что с надеждой пытается высмотреть в старике признаки старческого слабоумия.
Хатч сидел в кабинете Тома, устроив свою угловатую фигуру в одном из кресел. Как бы в порядке поощрения сотрудников он делал вид, что с пренебрежением относится к собственным роскошным апартаментам.
– Диметиламиноэтанол, – произнес он веселым пронзительным голосом.
– Вы же знаете, исследования ДМЭ – для нее пройденный этап. Фактор старения – это быстроразрушающийся клеточный белок. ДМЭ не более чем регулирующий агент.
– Ну просто философский камень!
Том уселся за стол, с трудом выдавив из себя тонкую улыбку.
– Более того, – тихо произнес он, сделав вид, что не заметил сарказма в словах собеседника.
Хатч бросил ему на стол отпечатанный на машинке листок с бюджетной сводкой. Трудно было не возмущаться его манерами. Том взял сводку.
– Что от меня требуется – согласиться с отменой ассигнований отделу геронтологии или, может, упасть на колени?
– Если хотите – пожалуйста, но это не поможет.
Том не терпел самодовольной ограниченности – для ученого это яд.
– Если вы закроете проект, она уйдет.
– Ну, мне, конечно, совсем бы этого не хотелось. Но у нее просто нет никаких результатов. Никакого продвижения за пять лет.
Том еле сдерживался. Если бы Мафусаил подождал хотя бы еще двадцать четыре часа!
– Они составили чертовски хорошую схему клеточного старения. Я бы счел это продвижением.
– Да, чисто ради исследовательских целей. В Рокфеллеровском институте придут от этого в восторг. Но нашему центру это не нужно. Том, нам необходимо отчитываться за каждый цент перед городской Корпорацией здравоохранения. Каким же образом больница может объяснить покупку тридцати пяти обезьян‑резусов, даже если это и больница, где проводятся научные исследования? Семьдесят тысяч долларов на каких‑то кривляющихся придурков! Что вы молчите?
– Хатч, вы же не вчера родились. Если мы закроем отделение геронтологии, нам срежут десять процентов от общих ассигнований. По одной только этой причине нельзя урезать бюджет.
Том сразу же пожалел о своих словах. Хатчу не нравился подобный образ мыслей. Если ему приказывали урезать бюджет, он делал это самым решительным образом – увольняя людей и продавая оборудование. Он плохо представлял себе все тонкости административной работы. Для него поддержание нормальной работы института в условиях снижения ассигнований являлось противоречием, которого просто не должно быть.
– Не хотите ли вы мне сказать, что я должен урезать бюджет, заказав бумажные стаканчики вместо обычных и сделав туалеты платными? – Он постучал своим потёртым студенческим кольцом о край стола. – Я этого не понимаю. Все бюджетные суммы идут сверху. Из этих цифр я и должен исходить. – Он поднялся с кресла – этакий стареющий журавль – и вдруг вздохнул печально, выдав, таким образом, и свои собственные сожаления. – Комиссия собирается в десять часов, в правлении.
Он ушел – грустный суровый старый воин среди руин своих надежд. Том провел рукой по волосам. Он понимал чувства Сары; сам он даже и помыслить не мог о том, чтобы попытаться пробить эту стену. Корпорация здравоохранения была воистину непробиваемой – сборище безнадежных бюрократов. Их беспокоило только одно: больничные помещения должны использоваться по назначению, а не для туманных научных исследований. Ирония судьбы: тайна самой смерти могла быть раскрыта – и, возможно, навеки утеряна – в бюрократической неразберихе.
Том взглянул на часы. Девять тридцать. Это был чертовски длинный день. Небо снаружи уже стало серо‑черным, и звезд не видно. Скоро, наверное, пойдет дождь, предвестник весны. Взяв пиджак, Том выключил свет. Может, повезет и он окажется дома раньше Сары, тогда ее ждет роскошный обед. Это было единственное, что он мог сейчас для нее сделать, – ведь битву за ее карьеру он проиграл. Годы пройдут, прежде чем бюрократы из других институтов оценят важность ее работы и, подобрав жалкие крохи – результаты ее исследований, – задумаются, не пригласить ли ее поработать.
А пока остается лишь смотреть, как она ведет растительное существование в Клинике сна; она вернется к своей старой работе и будет осматривать поступающих в больницу пациентов на предмет состояния их здоровья – перед тем как они начнут курс лечения. Если, конечно, ее можно будет убедить вернуться к этому.
Тучи опускались все ниже, когда Том шел по Второй авеню к их дому. Порывы ветра расшвыривали вокруг него бумажки и пыль и приносили большие холодные капли дождя. Молния мелькнула среди туч. От Риверсайдского центра до их квартиры надо было пройти четырнадцать кварталов. Обычно прогулка его бодрила, но только не сегодня. Он пожалел, что не взял такси, но оставалось уже недалеко, и брать такси не имело смысла. Дождь пошел сильнее, и Том обрадовался, увидев впереди залитый ярким светом вестибюль их дома.
Алекс – швейцар – приветственно кивнул ему. Поднимаясь на лифте до двадцать пятого этажа. Том продумывал меню обеда.
Квартира их напоминала холодильник. Утром погода была по‑весеннему мягкой, и они оставили окна открытыми. К вечеру же все изменилось, поднялся ветер. Он носился по гостиной, полный таинственных запахов, принесенных откуда‑то издалека. За окнами поблескивали городские огни, еле различимые сейчас из‑за стремительно несущихся языков туч, в которых ярко вспыхивали молнии.
Закрыв окна. Том поставил обогреватель на 85°, чтобы прогреть квартиру. Затем он занялся обедом. Эта работа оказалась неожиданно утомительной. Повар из него вышел бы неплохой – его отец об этом позаботился, – но из‑за позднего времени и мучительной досады ему хотелось лечь в постель и забыть весь этот чертов день.
К десяти тридцати обед был готов, и выглядел он весьма живописно, несмотря на настроение Тома. Он закончил возиться с салатом и включил огонь под супом‑пюре. Не готова была только телятина. Но это должно быть сделано в последний момент, когда Сара придет домой. Он сходил в гостиную и налил себе выпить.
В одиннадцать он позвонил в лабораторию. Ответили только после шестого гудка.
– Что ты делаешь?
– Наблюдаю, как Мафусаил не спит. Транквилизаторы на него не подействовали. Мы пытаемся подключить его к энцефалографу, но он срывает с себя электроды. Так что у нас нет и половины его ЭЭГ. – Голос ее казался совершенно безжизненным.
– Кто тебе помогает?
– Филлис. Чарли внизу делает срезы с Бетти.
– Иди домой. Я тут кое‑что приготовил для тебя.
– Сегодня не могу, дорогой. – Конечно, ей было грустно. Поэтому и голос такой. И опять он это ощутил – укол отвратительного ликования. Скоро, совсем скоро все ее ночи будут принадлежать только ему.
– Я имею в виду обед. Идет дождь, так что возьми такси.
– Я знаю, что идет дождь, Том.
– Ты могла и не заметить. И потом, послушай, ты же можешь вернуться обратно, когда мы поедим.
Выманить Сару из лаборатории всегда было непросто. Он мог только ждать и надеяться, что усталость и голод сломят ее решимость и смогут вытащить ее за стены лаборатории. Салат, суп, телятина. После этого фрукты и сыр. Много вина. К тому времени, как они отобедают, она, вероятно, будет настолько сонной, что не станет даже и пытаться вернуться в лабораторию. В жизни должно быть место не только для лаборатории, подумалось ему.
Том услышал знакомые шаги в коридоре – Сара пришла раньше, чем он ожидал. Вот хлопнула дверь – и она уже дома, с мокрыми от дождя волосами, размытой косметикой и все еще в своем лабораторном халате. Маленький рот сжат в прямую линию, в глазах – неестественный блеск. Несмотря на переполнявшее ее лихорадочное возбуждение, выглядела она как‑то потерянно. Том двинулся к ней.
– Осторожно! Я с ног до головы в обезьяньем дерьме. – Она отшвырнула халат и только тогда разрешила ему обнять ее. Так приятно было ощутить ее в своих объятиях, хотя бы даже на мгновение. – Мне нужно принять душ.
– Обед будет на столе, когда ты выйдешь.
– Слава Богу, что существует административно‑хозяйственный персонал, у которого к концу дня все еще остаются силы. – Сара поцеловала его в нос и отстранилась. – Этот чертов резус в очень плохой форме, – сказала она, направляясь в ванную. – У него стали выпадать волосы и не прекращается понос. Он перевозбужден – его никак не заставить заснуть. Он даже не подремал. Бедняга. – Том услышал скрип вешалки для одежды. Затем послышались еще какие‑то слова, но шум воды их заглушил. Сару, как видно, не особо волновало, слышит он ее или нет. Ей нужно было выговориться: произнесение вслух сердитых слов уже само по себе успокаивало ее.
Том вдруг почувствовал себя одиноким. Считается, что те, кто влюблен, занимают центральное место в жизни друг друга. Но иногда, в такие моменты, как сейчас, он задавался вопросом: любит она его или ей просто нравится быть любимой?
Занимаясь телятиной, он слушал, как ревет за окном ветер, и размышлял о своей любви. Он любит – а значит, верит и в ее любовь. И тот факт, что ему придется видеть, как ее лишают возможности работать, заставлял его чувствовать себя подопытным кроликом в клетке – в клетке, откуда никак не выбраться.
– Спасибо, милый, – Сара неслышно подошла сзади. На ней был синий шелковый халат – его подарок на день рождения; кожа – розовая после душа, глаза мягко сияют в сумеречном свете. Странное очарование исходило от нее. Чудо Сары заключалось в ее удивительной женственности. Она не была красавицей в общепринятом смысле – глаза слишком большие, подбородок упрямо выдвинут вперед, – и тем не менее мужчины всегда обращали на нее внимание. Она могла быть и намеренно безразличной, и более женственной, чем все другие женщины, каких он когда‑либо знал.
Они ели молча, только поглядывали друг на друга – Том и его волшебная дама. К тому времени, когда обед закончился. Том, сгорая от нетерпения, готов был на руках нести ее в спальню. К его облегчению, о Риверсайде больше не было сказано ни слова. Пусть Сара отложит на пару часов свои тревоги, пусть проблемы подождут.
Когда она встала из‑за стола, он воспользовался удобным случаем. Том был достаточно высок, чтобы с легкостью поднять Сару на руки. Он, конечно, понимал – она могла это расценить как посягательство на свое достоинство, но ведь он делал это любя. Издав слабый горловой звук, она обвила руками его шею, наигранно похлопала длинными ресницами. Пусть игра – но приятнейшая, это свидетельствовало о ее любви и уважении к нему. Он нисколько не удивился бы, если бы она послала его к черту, и ему было ужасно приятно, что она этого не сделала, как будто его физическая сила и его желание дали ему (на краткое время!) такие права на нее, какими он не обладал никогда.
Он уложил ее на кровать. Она не произнесла ни слова. Так и было у них заведено с самого начала, и они свято соблюдали эти правила.
Он разделся в дрожащем свете огненных сполохов, пронизывавших тучи. Затем подошел к Саре, стянул с нее мягкий халат и лег рядом.
За годы, проведенные вместе, у них выработалось мало привычек – оба они были страстными экспериментаторами. Но в этот вечер воображение могло и отдохнуть. Том искал утешения в простоте, и Сара сейчас стремилась к тому же, и они приняли друг друга с мягкой приязнью давних любовников. Она прижалась к нему, когда он в нее погрузился, и оба вздохнули от радости. Не слишком изощренный любовный акт, но он принес долгожданную свободу, оставив их уплывать в сон в объятиях друг друга. Ветер завывал за окнами, и это было последнее, о чем еще успел подумать Том. Весенняя гроза.

* * *

Френси Паркер проснулась внезапно. Она чувствовала себя как‑то скованно – и вдруг что‑то поползло у нее между ног. Слишком поздно сообразила она, что надо бы дернуться. Веревки затянулись: она была привязана к кровати.
Волна ужаса прокатилась по телу. Вот оно, изнасилование посреди ночи. 06 этом можно услышать в программах новостей, об этом шепотом говорят на работе. С трудом превозмогая страх, она попыталась собраться с мыслями. Вторгшийся к ней мужчина включил лампу у кровати и направил свет ей в глаза. Он не хотел, чтобы его видели.
В полосе света сверкнуло на мгновение лезвие хирургического скальпеля. Френси почувствовала, как слезы брызнули у нее из глаз. Странный, низкий звук заполнил комнату.
– Заткнись!
Она и не знала, что способна издавать такие звуки. Отчаяние охватило ее, но голова продолжала лихорадочно работать, изыскивая пути к спасению.
В комнате почему‑то пахло мертвечиной. Она ощущала какое‑то движение, но свет бил в лицо, и ничего нельзя было разглядеть; затем она почувствовала, что он возится с ее ночной рубашкой. Опустив глаза, Френси увидела его руки, скальпелем разрезавшие материю. И она вдруг отчетливо поняла, что жить ей осталось недолго, – это ужасное лезвие скоро убьет ее. Ощутив, как руки его откидывают клочья ночной рубашки, обнажая ее тело, она застонала от горечи – и тело ее вдруг затрепетало. Этот кошмар означал и другое... Она представила, как увидит его, как потное тело появится в островке света, – и пришла в ярость. Она никогда не думала, что испытает когда‑либо такое унижение, такое бесчестье.
И когда он склонился над ней, она наконец увидела его. То, что представилось ее глазам – глазам двадцатидвухлетней девушки, часто являвшейся предметом мужских устремлений, способной печатать на IBM Selectric со скоростью восемьдесят слов в минуту, потрясло Френси до глубины души.
Сердце ее остановилось. От бившегося в горле дикого крика наружу вырвался только один булькающий вздох.
Увидев, что она умерла и хлороформ уже ни к чему, он зарычал от бешенства и яростно ткнул скальпелем, надеясь заполучить ее до того, как истечет последняя секунда. Их гораздо лучше было брать перед смертью, чем сразу после нее.
Ему это не удалось. Тогда он взял ее как мог, не отрываясь от нее, пока она не захрустела, как бумага

* * *

Этим сырым утром, в четыре часа, на Саттон‑Плейс не было ни души. За изящно очерченными оконными проемами скрывалась темнота. Нигде не было никакого движения, если не считать того, что иногда случайный порыв ветра – все, что осталось от ночной бури, – шевелил обрывком бумаги или упавшим листком. У окна одного из очаровательных небольших домиков, расположившихся в ряд вдоль восточной стороны улицы, неподвижно стоял человек. Мириам сосредоточенно прислушивалась к себе, ощущая зыбкое эхо отдаленного призыва, прикосновения. Этой способностью были наделены только существа, подобные ей самой, а также некоторые из высших приматов. Человек, хотя он и мог научиться прикосновению от посвященного, обычно бывал нем. Но это прикосновение было настоящим – оно просто пульсировало во мраке.
Один из ее рода?
Все ее братья и сестры исчезли – жертвы несчастных случаев, жертвы гонений. После морей крови, разливавшихся в средние века, одиночество стало уделом каждого из ее рода – каждого из оставшихся в живых; они жили, целиком погрузившись в свои собственные трагедии, – представите ли вымирающего рода, слишком боявшиеся расправы, чтобы собираться вместе.
"Мы не Зло, – думала она, в то время как странное прикосновение ощущалось все Сильнее и сильнее, – мы лишь часть Справедливости, вершимой на этой земле".
Пятьдесят лет назад она видела одного из подобных ей – он стоял в одиночестве у поручней на палубе лайнера «Беренгария» и смотрел на нее, оставшуюся на пристани. На мгновение они соприкоснулись, поделившись своими личными разочарованиями и бесконечной жаждой – жаждой жизни, а затем все кончилось – прозвучал корабельный свисток, кильватер лайнера растворился в лунном свете. Путешествие, не имеющее конца.
Единственным ее утешением оставались спутники‑люди. Они не могли осознать того одиночества, что заставляло ее трансформировать их, создавать в них свой собственный образ.
Она любила их – и уничтожала каждого из них.
Так не могло больше продолжаться. Она не сможет жить с Алисой, сознавая, что ту ждет такой же конец, как и всех других. Как и Джона.
Прикосновение перебило ее мысли – уже не эхо, но раскаты грома в горах; оно было тяжелым и пугающе чуждым, как ночь.
Животное. И в агонии. Полной агонии. Так может себя чувствовать только тот, кто лишен Сна. Но трансформированных животных не было.
Или были?..
Сара Робертс, экспериментируя вслепую, могла добиться грубого приближения к реальности – к трансформации. И может, один из ее зверей встречал свой конец в грязной клетке. В этом прикосновении ощутила она потерянные леса, необозримые зеленые пространства и железные прутья.
Глаза ее расширились, руки потянулись к прутьям решетки, защищавшей ее собственное окно, вцепились в холодное железо. Окно, оконная рама, стена – все затряслось вдруг, пробужденное к жизни ее неистовыми пальцами.

* * *

Светало. Том Хейвер нехотя открыл глаза. Он так старался удержать сон, но – бесполезно. Комната была залита утренним сумеречным светом. Он взглянул на часы. Семь десять. Давно пора вставать. Выбравшись из постели, он, пошатываясь, двинулся к ванной. Надо принять душ. Он почти не спал этой ночью, пытаясь найти тропинку в сплошном тумане – способ продлить финансирование работ Сары. Все пути вели обратно в Бюджетную комиссию и к Хатчу.
Задержавшись у двери в ванную, он обернулся и взглянул на Сару. Странное, удивительное чувство вдруг охватило его – как будто и не он вовсе, а кто‑то другой стоял здесь и смотрел на нее. И он понял: совсем ему не хочется, чтобы она добилась успеха.
Испытывая чувство ярости, он встал под душ, намыливался, ополаскивался, вытирался – и разрывался от жалости к ней и злости, что он так страдает из‑за нее.
Открыв дверь, Том ощутил слабые ароматы завтрака. Привычным пением, однако, они не сопровождались. Сегодня она встала не такой веселой, как обычно. Ему хотелось бы не чувствовать к ней жалости – это принижало ее. Врач должен относиться к боли пациента без эмоций.
– Счастливого расплавления, – приветствовала его Сара, когда он появился на кухне.
– Расплавления?
– То, что происходит с моей лабораторией, похоже на расплавление реактора. Достигает критической массы и погружается в землю. Сам себя хоронит. Исчезает.
Существовали сотни ободрительных слов – ни одно не пришло ему на ум.
– Я позвоню тебе, когда заседание закончится, – только и смог он сказать.
И снова он ее обманывал. Почему бы не рассказать ей о своих чувствах? Чего он боится? Эмоции служат подтверждением фактов – в этом все и дело. Смерть, например, всегда кажется ложью, игрой в исчезновение, пока скорбь человека не превратит ее в истину.
Зазвонил телефон. Вздрогнув от неожиданности, Том схватил трубку. Странный шепчущий голос спросил Сару. Она уставилась на него с нетерпеливым ожиданием на лице, явно надеясь, что в лаборатории произошло какое‑нибудь чудо.
– Удачи, – пожелал ей Том, передавая трубку. Она жадно схватила ее. Последовала долгая пауза – она напряженно вслушивалась, затем пробормотала несколько слов, соглашаясь, и повесила трубку. Одним глотком допив кофе, она побежала в спальню.
– Опять проблемы с Мафусаилом, – бросила она, доставая плащ из стенного шкафа. Глаза ее холодно блестели.
– Он не умер?
Сара отвела глаза.
– Нет, – сказала она преувеличенно громко, – там кое‑что другое.
– Кто это звонил?
– Филлис.
– У нее голос как у зомби.
– Тридцать часов на работе. Я не очень ясно себе представляю, что там происходит, но...
– Может, появилась какая‑то надежда? В последнюю минуту.
Она рассмеялась, фыркнула, тряхнула головой и затем без дальнейших разговоров прошла мимо него. Хлопнула входная дверь. Он разыскал свой собственный плащ, небрежно валявшийся в стенном шкафу среди джинсов и пустых вешалок. К тому времени, когда он добрался до лифта, она уже успела уехать.

* * *

Мириам читала вслух отрывки из книги «Сон и возраст». Алиса особо не прислушивалась, но это не имело значения – девочка была на редкость восприимчива. Мириам взглянула на нее, и то, что она находится рядом с ней, наполнило ее радостью. Мириам любила ее строгий ум, молодость и ослепительную красоту.
– "Ключ к взаимосвязи между сном и возрастом лежит, по‑видимому, в образовании легкораспадающейся белковой группы, связанной с подавлением липофусцинов. На молекулярном уровне повышение содержания липофусцина вызывает снижение интенсивности обмена веществ, что ведет к замедлению темпа деления клеток. Таким образом, это является главным фактором, отвечающим за все явления, связанные с процессом старения, – начиная со снижения реакции органов на гормональные запросы и кончая столь серьезными явлениями, как старческое слабоумие".
– Как ты думаешь, зачем я тебе это читаю, Алиса?
– Хочешь выяснить пределы моего терпения?
– Ты только представь себе: что, если ты никогда не постареешь? У тебя никогда не будет седых волос. Ты вечно будешь молодой.
– Но не тринадцатилетней же!
– Нет. Это не нарушает процесса взросления, только старения. Хотелось бы тебе этого – оставаться двадцатипятилетней вечно?
– Всю жизнь? Конечно.
– И твоя жизнь будет длиться вечно. Тебе следует быть благодарной доктору Саре Робертс. Она приподняла завесу великой тайны. – Ей очень хотелось продолжить эту мысль, сказать Алисе правду – что она прямо сейчас могла бы избрать уделом бессмертие и что Мириам могла бы ей дать его.
Более того, если данные доктора Робертс верны, это был бы вечный дар, а отнюдь не временный (несколько сотен лет!), как во всех других случаях.
– Я не совсем уверена, что хотела бы жить вечно – вздохнула Алиса. – Я имею в виду – не так уж это и ценно, не правда ли?
Мириам была так поражена, что ей чуть не стало плохо. Она никогда и мысли не допускала, что у Алисы может быть такой взгляд на вещи. Жить – это стремление всеобщее. Ее собственный род, сколь бы древним он ни был, героически пытался выжить в средние века, боролся, несмотря на низкую рождаемость и неизбежное и очевидное уничтожение. Даже последний из оставшихся в живых стремился только к одному – выжить.
– Но ведь ты это в шутку сказала, так ведь, Алиса? – В голосе ее невольно прозвучала злость, которую ей совсем не хотелось бы обнаруживать.
И девочка отреагировала на это.
– Ты говоришь как‑то странно, Мириам. Не как обычно.
Мириам не стала ей отвечать. Вместо этого она вернулась к книге.
– "Суть всей проблемы состоит в том, как и почему нарушается процесс подавления липофусцина по мере старения клеточной системы. Мы обнаружили, что продолжительность и глубина сна связаны с количеством вырабатываемого липофусцина, причем чем глубже сон, тем выше уровень подавления".
– Ладно, я думаю, что мне пора задать один вопрос. Почему ты такая странная?
Мириам даже рассмеялась от такой наглости; она почувствовала, что краснеет.
– Тебе еще многому предстоит учиться, Алиса. Многому. Просто не сомневайся во мне. Ты поймешь, что все, что я делаю, служит определенной цели. – Алиса улыбнулась, и лицо ее внезапно преисполнилось столь удивительной невинности, что Мириам невольно прикоснулась к ней.
На мгновение в комнате воцарилась тишина. Затем Алиса вдруг обняла руками колени и хихикнула.
– Вы с Джоном действительно странные. С вами я чувствую себя как‑то не так.
Имя Джона, прозвучавшее столь внезапно, перебило настроение Мириам. Она встала и, отложив книгу, подошла к оконной нише. Оттуда был виден сад. Такая прохладная, влажная весна полезна для роз, привезенных ею из Северной Европы, но римские и византийские розы плохо переносят эту погоду. С ними придется немало повозиться, если вскорости не потеплеет.
Ей хотелось сейчас оказаться среди них, забыть на время о своих горестях. Если бы только Джон продержался еще несколько лет... Открытия, о которых говорилось в книге «Сон и возраст», вероятно, могли бы его спасти. Мириам все еще не оставляла надежду найти какое‑нибудь средство, чтобы вернуть его к жизни, пока не стало слишком поздно. Она была уверена – все дело здесь в чем‑нибудь типа липофусцина. Ее собственное тело обладало постоянным иммунитетом, но обычного человека Сон просто поддерживал некоторое время. Потом появлялись знакомые симптомы: Сон прекращался, а с его прекращением приходило быстрое старение, отчаянный голод и – разрушение.
Горло перехватило, вновь ощутила она боль и горечь – и некуда было деться. Она силой заставила себя думать о розах. Когда‑то она соорудила перголу от дома до самой реки. У них тогда была своя пристань и красивый красно‑черный паровой катер с сердито бурчащим маленьким двигателем. Как приятно было кататься на этом шумном катере, стучавшем поршнями и выпускавшем клубы черного дыма...
В хорошую погоду они ездили на остров Блэкуелл и, когда наступал вечер, охотились за парочками в лесу.
Мириам слышала, как Алиса шевелится в кресле. Благодарение Богу, это идеальная замена. У нее натура настоящего хищника, что в людях встречается довольно редко. Непредвиденное начало губительного процесса, который вскоре уничтожит Джона, в невероятной степени повысило ценность Алисы в глазах Мириам. А так как всех их рано или поздно ожидала эта участь, не стоило сейчас давать Алисе слишком подробные объяснения. Пусть все идет своим чередом; в конце концов она неизбежно придет к сопоставлению себя с Джоном – а там надо только дождаться подходящего момента. Истина была для них в какой‑то мере ужасна, безусловно, – но это лишь часть проблемы. Вместо того чтобы убеждать их не испытывать отвращения к происходящему, ей следовало учить их видеть его красоту.
Они должны были желать того, что Мириам могла им дать, стремиться к этому так, как никогда раньше они ни к чему не стремились, – сознательно, всей душой, каждой клеткой своего тела.
Мириам хорошо умела открывать в людях сокровенную жажду жизни. Слой за слоем снимала она условности и запреты, а человек вдруг обнаруживал, что единственное, к чему он стремится, – это просто свет и воздух. А потом начинали просыпаться древние инстинкты. Рядом с ними все другие стремления, все переживания, казалось, погружались во тьму, умирали сами собой, так что не стоило даже брать на себя труд их забывать. Прекрасная и неоспоримая истина... А если она хотела обладать одним из них, ей нужно было только прикоснуться к нему, поласкать и завлечь. В конце концов то дикое существо, что живет внутри каждого человека, ответит на поглаживание, и у Мириам появится кто‑то новый.
– Чудесная погода, правда?
– Ничего.
Краткий равнодушный ответ. Алисе неведома была тайна времени – магия, столь хорошо известная Мириам. Девчонке доступно лишь преходящее – часы, мгновения... А ведь все чудо этой тайны содержалось во фразе Мириам: она воспринимала время в виде огромного каравана, везущего неисчислимые богатства всех мгновений, каравана, в котором чудесным образом соединились и мягкая прелесть прошлого, и великолепие будущего.
Было соблазнительно, очень соблазнительно начать прямо сейчас, но... надо соблюдать приличия.
Джон был первым. И потом, непонятно еще, как обстоит дело с открытием доктора Робертс. Мириам должна подобраться к ней поближе, должна найти звено, которое замкнет наконец ее цепь. И кроме того, существовала также и проблема ответственности. Мириам чувствовала себя в ответе за своих спутников; она приманивала их, обещая бессмертие и скрывая истину до тех пор, когда они уже не могли остановиться. Все эти годы ложь звучала диссонансом в ее оркестре. Теперь же все можно будет изменить. Алиса станет первой, кто присоединится к Мириам полностью и навечно.
Первой. И в накатившем вдруг приступе мучительной любви она взглянула на мягкие, светлые черты девочки. Алиса подошла к ней; они стояли плечом к плечу у окна, выходившего в сад.
Мириам вспомнила, как Алиса подошла тогда к Джону, и разозлилась. Девочке не следовало разрешать такие вольности. Мириам с нетерпением ждала того времени, когда Алиса будет хотеть только ее, будет заботиться только о ней, жить только ради их совместной жизни.
Пока они стояли вместе с Алисой у окна, глаза Мириам исследовали сад. Ей казалось, она заметила там какое‑то движение. Видела ли это Алиса? Девушка смотрела на нее вопросительно.
– Что там?
– Ничего. – Мириам с трудом улыбнулась. Ложь. Она была уверена: там, за живой изгородью, стоял Джон, повернув голову именно к этому окну. Мириам ощущала угрозу, исходившую от него. Мурашки побежали по коже.
– Нам нужно поработать над этими идеями, Алиса. Ты согласна?
– Мне кажется, там кто‑то есть. А где Джон?
– Не там!.. Ты же видишь, сад пуст.
– Да...
– Не отвлекайся! Я задала тебе вопрос.
– А я его проигнорировала. Это и был ответ.
Мириам отвернулась от окна.
– Скоро ты поймешь, сколь важны наши занятия. Ты хорошо схватываешь. Позднее все это тебе очень пригодится.
– Эти идеи... Ты единственная из всех моих знакомых, кого интересует подобный бред.
– Так ты придешь завтра?
– Какая ты странная, Мириам. Конечно приду. Я прихожу каждый день. Мне даже нет необходимости сейчас уходить.
– Тебе лучше уйти. Я ожидаю гостя – и на кратчайшую долю секунды пальцы ее коснулись волос девушки.
Это было ошибкой. Она в ярости отдернула руку, подавляя взрыв невыносимого голода, вызванного этим контактом. Спустя несколько мгновений Алиса уже сбегала вниз по лестнице, пообещав напоследок вернуться завтра.
Она будет хорошей спутницей. Разнообразия ради Мириам выбирала себе в спутники то мужчин, то женщин. Пол их был ей безразличен. Она сжалась при мысли, что скоро увидит Джона. Так мало времени прошло – и уже так больно смотреть на него. Он опять возвратился с охоты. Его вылазки теперь участятся, принося ему с каждым разом все меньше и меньше удовлетворения.
Сад казался пустым, но она знала: он там. Она закрыла глаза – ей так не хотелось бояться своего возлюбленного. Хотя страх сейчас к месту... Она быстро прошлась по комнатам, готовясь к возвращению бедного своего охотника – разбитого, страшного в своей неутолимой жажде – после блужданий по тропам Ада.

* * *

В лаборатории было темно и тихо, если не считать мягкого уханья обезьяны, доносившегося с видеомонитора. Сара отложила все дела, чтобы целиком сосредоточиться на представлении, повторяемом сейчас в видеозаписи.
– На этот момент уровень старения – тридцать пять лет, – заметила Филлис Роклер. Голос ее охрип от усталости, она находилась на работе уже очень, очень долго.
– Кривая теперь пойдет круче, – добавил Чарли Хэмфрис.
На экране появился сам Чарли и взял кровь для анализа. Обезьяна протестовала весьма решительно, но она уже ослабела от старости.
– Уровень – сорок лет, – продолжала комментировать Филлис. – Прошло только семь минут.
– Скорость старения, значит, один и четыре десятых года в минуту.
Челюсти обезьяны пришли в движение. Сначала выпал один зуб, потом другой, затем они посыпались все разом. На морде застыло выражение черной ярости.
– Уровень – пятьдесят пять.
– Какой человеческий возраст соответствует пятидесяти пяти годам у резуса? – спросила Сара. Им были известны эти соответствия только до тридцати лет. Обезьяны этого вида дольше не жили.
– Я рассчитала, что где‑то около девяноста двух лет, при линейной зависимости, – ответила Филлис. – Весь процесс займет примерно сто тридцать семь человеческих лет.
Длинные серые волосы, подобно дождю, сыпались с его головы и плеч. Медленно поднялась рука, чтобы коснуться провалившихся губ. По мере того как рука двигалась, пальцы обезображивались – на сгибах образовывались артритные вздутия. Обезьяна закачалась, тело ее стало склоняться вправо.
– Старческое искривление позвоночника, – заметила Филлис
Раздался яростный, душераздирающий вой. Трое присутствовавших неловко пошевелились. «Испытывают ли остальные то же, что и я? – подумала Сара. – Что мы вторгаемся в запретную область?» Эта обезьяна была добрым и преданным другом всех сотрудников без исключения. Имели ли право те, кого Мафусаил любил, заставлять его так страдать? И все же... Сара думала, действительно ли смерть неизбежна, навечно ли закрыты ворота Эдема. Стоит им открыться – и бесконечное сражение человека со смертью будет выиграно. «Мы не должны умирать», ‑ билось у нее в голове. Сложив руки на груди, она с холодной решимостью наблюдала, как страшно умирал Мафусаил, расплачиваясь своей жизнью за жизнь человечества.
– Уровень – семьдесят. Скорость – один и девяносто пять сотых года в минуту. Сто двадцать один год в пересчете на человеческий возраст.
Морду его перекосило, явный вызов читался в этой его последней гримасе...
Затем они увидели на экране то, что произошло в реальности два часа назад. Мафусаил упал на бок, ужас застыл в его глазах. Челюсти задвигались, руки рубили воздух.
По коже побежали морщины. Морда сморщилась, как сушеное яблоко. Мутные слои катаракты закрыли хрусталики, глаза сузились и превратились в щелки. Кисти рук и ног сжались в кулаки. Кожа обвисла на костях.
Весь его скелет был различим сейчас под дряблой кожей, и он двигался, медленно, еле заметно.
– Возраст – восемьдесят пять. Скорость – два и четыре в минуту. Соответствует ста двадцати девяти человеческим.
Послышался долгий хриплый вздох.
– Признаки жизни исчезли, – сказала Филлис. Сила неизвестного вновь поразила Сару. Кожа теперь уже мертвой обезьяны трескалась вдоль костей и падала, подобно обрывкам ткани, на пол клетки. Вскоре один скелет, все еще державшийся на сухожилиях, лежал посреди рваных клочков плоти. Затем и он развалился, и то, что было живым существом еще несколько минут назад, представляло собой теперь лишь кучку праха, пыль. А скоро и ее не осталось: один порыв сквозняка – и все.
– Процесс посмертного распада ускорился приблизительно до двух лет в сухом воздухе за семьдесят одну и пятьдесят шесть сотых секунды.
Послышалось несколько ударов, затем короткий звонок сигнализации. Это Филлис запечатывала комнату, чтобы предотвратить распространение возможной заразы.
– Мафусаил бодрствовал в течение ста девятнадцати часов, – устало произнесла Филлис. – Я заметила первые признаки распада на семидесятом часу.
– Скорость накопления липофусцина у него начала заметно расти с образца две тысячи сто сорок один, взятого на семьдесят первом часу, – сказал Чарли. – Вследствие этого кровь его потеряла способность усваивать кислород.
Последовало длительное молчание.
– Не знаю, что и думать, – наконец проговорила Сара.
– Ты чересчур мягко выразилась.
– Давайте поразмыслим. Сейчас одиннадцать тридцать. Я думаю, заседание правления уже началось, и они там как раз собираются одобрить бюджетный проект Хатча. Мы в него не включены. А что, если мы просто закроем клетки на карантин и разойдемся по домам?
– Как бы с тобой инфаркт не случился, – тихо заметил Чарли. – Что ж, теперь они найдут для нас деньги.
Фыркнув, Сара скрестила руки.
– Инфаркт мне не грозит. Я даже радуюсь при мысли о том, сколько беспокойства причинит им эта лента.
– Какой шум поднимется в кругах физиологов, – пробормотала Филлис. – В стареющем организме есть что‑то такое, о чем мы и не подозревали.
– Хатча не удастся уговорить сразу же вернуться в комиссию и потребовать пересмотра.
– Будем надеяться на лучшее.
– Послушайте, я руковожу этой лабораторией, так что извольте выполнять мои приказы. – Сара улыбнулась. – Мне нужна тысяча килобайт памяти с блокировочным замком. Доступ – только для нас троих. Без большой памяти нам не обойтись – надо загнать туда все наши данные.
– А как мы сможем договориться насчет оплаты? – спросил Чарли.
– Это не наша забота. Об этом позаботится администратор.
– Ты имеешь в виду Хатча?
Ее голос смягчился.
– Я имею в виду Тома. Хатч это может не пережить.
Чарли энергично зааплодировал.
Они засмеялись. Сара смотрела на светящийся экран. Тайна, скрытая за решеткой пустой сейчас клетки, внушала благоговейный страх. Невероятно, но в живом организме действительно содержатся внутренние часы, и на эти часы можно воздействовать. Если старение могло ускоряться, то его также можно и замедлить. Его можно остановить.
Все трое продолжали смотреть на клетку, хотя там ничего больше не происходило. Сара поймала себя на том, что никак не может сосредоточиться – мысли ее лихорадочно прыгали с одного на другое. Это был знаменательный момент, такое открытие выпадает на долю лишь немногих ученых. Сара прекрасно понимала, что сейчас меняется ход истории. Про это мгновение будут читать дети в школе... если их еще будут заводить после наступления бессмертия. В каждом музее будет макет этой лаборатории.
Вздрогнув, она одернула себя.
Вредно думать о таких вещах. Мысли ее вернулись к более насущным проблемам, но холодок остался – осталось чувство тревоги, за которым, как она предполагала, скрывался болезненный страх.
– Потеря сна явилась механизмом, вызвавшим ускорение старения. Но, прежде всего, что заставило его лишиться сна?
– Вся система развалилась.
– Это не ответ.
Наступило молчание. Сара подозревала, что и другие испытывают ту же тревогу. Отбросив страх, она еще раз сказала себе, что повода для тревоги нет и бояться нечего. Ей захотелось вдруг спеть песенку – что‑нибудь такое чертовски веселое.
Клетка на экране казалась мрачной, зловещей, как будто какой‑то злой дух поселился там в предвкушении следующей добычи. Сара не верила в старомодные понятия о добре и зле – она говорила себе, что не верит. Но без крайней необходимости она не стала бы приближаться к этой клетке.
Послышался шум, и полумрак комнаты прорезала полоса холодного люминесцентного света, когда открылась дверь в коридор. В дверном проеме появилась угловатая фигура Тома. Он тихо вошел – как врач среди больных – и положил руку ей на плечо. По его подавленному виду она сразу поняла, чем все кончилось. Но он еще не знал о видеоленте и о том поразительном открытии, которое позволила им сделать смерть Мафусаила.

* * *

Страх, столь тщательно скрываемый до сих пор, выплеснулся наружу, когда Мириам поняла, что Джон проник в дом. Во все века, во все времена, где бы она ни находилась, нет и не было ничего ужасней, чем их конец. Он будет невыразимо зол из‑за того, что стареет, и – умирая – он будет чрезвычайно опасен. Она шепотом прочитала заговор против него, взывая к древним богам своего народа, стремясь воспринять сердцем их поддержку.
Она ощущала его присутствие в своих любовно обставленных комнатах, каждая из которых напоминала ей о счастье, о том прекрасном времени, что они провели здесь вместе. Она легко провела рукой по спинке небольшого диванчика – палисандр! – коснулась элегантного столика‑консоли из красного дерева. На нем стояли золотые подсвечники. Они с Джоном любили свечи, было в них что‑то изысканно древнее...
Легкий шорох прервал ее мысли – где‑то открылась дверь, прошуршав по ковру.
В доме было так тихо, что она слышала даже шелест своего платья. Она встала в углу комнаты. Справа от нее был коридор и входная дверь. Прямо перед ней – арочный дверной проем, соединявший комнату со столовой. Она знала, что Джон поднялся по подвальной лестнице; в этот момент он стоял, должно быть, между буфетной и столовой. Затем она услышала голос – голос старика:
Беспечные песни 
О горестных мыслях, 
О годах ушедших, 
О любви позабытой... 
Пение постепенно перешло в бормотание и смолкло. Когда‑то, во времена его молодости, эта песня была очень популярной. Она хорошо помнила, как они вместе ее пели.
А затем она увидела его. Голого.
– Пожалуйста, – тихо сказал он. – Пожалуйста, Мириам, помоги мне.
Куда исчезло крепкое, молодое тело, приводившее ее в такой восторг? Перед ней стоял худой сутулый старик с провисшими веревками мыши.
– Посмотри на меня, Мириам! – Голос его звучал столь жалостливо, что она едва была в состоянии слышать его.
– Ты бы оделся...
– Одежда на мне висит! – огрызнулся он. Мириам не удивилась – внезапные приступы ярости всегда сопутствовали этой страшной «болезни». Приступ прошел так же внезапно, как и начался, оставив ему взамен лишь отчаяние. Его страдания как будто сковали Мириам, мысли ее замедлились, тело застыло. Колеблясь, не уверенный, что Мириам не оттолкнет его, он подошел к ней. Его дыхание было настолько отвратительным, что она невольно отвернула голову. Оскорбленная его уродством, Мириам попыталась вызвать в памяти яркий образ Алисы, ее лицо, ее свежую молодую кожу. И когда губы его коснулись ее губ, она погрузилась в этот образ.
– Я не нравлюсь тебе? Ну пожалуйста... – Его лицо, покрытое старческими пятнами и жесткой седой щетиной, маячило перед ней как олицетворение самой смерти. Он сжал ее плечи, провел руками по шее. – Ты так же молода, как и всегда. Ты‑то выглядишь чудесно. – Внезапно он сделал шаг назад, загородив дверь в коридор. – Не покидай меня, – сказал он. Глаза его были широко открыты. – Не покидай меня!
Она стояла, опустив голову. Ей хотелось – хотя бы один раз – набраться смелости и отдаться во власть другого существа. Но она сохраняла осторожность. Его в любой момент могла охватить ярость. Горло все еще слегка болело после вчерашнего. Подняв глаза, она встретилась с ним взглядом.
– Я никогда тебя не покину, Джон, никогда.
– Мириам. – Он испуганно всхлипнул, очевидно злясь на себя за столь открытое проявление эмоций. Она не могла больше противиться мольбе, звучавшей в его голосе. Против своей воли она подошла к нему и, обняв его рукой, повела к кожаному диванчику.
Он опустил голову ей на плечо.
– Я такой старый. Как это я так постарел?
– Время...
– Какое время? Прошло всего два дня!
– Огромное количество времени может быть сконцентрировано в небольшом пространстве.
Он смотрел на нее, пораженный.
– И чем же это кончится?
Это было самое трудное. Что делать, когда на твоих глазах семя смерти, скрытое в глубине организма, вдруг начинает прорастать? Она не могла вымолвить ни слова. Преодолевая отвращение, она гладила Джона по голове, держа его за руку. Ужасный, низкий звук вырвался из его горла.
– Я любил тебя, – прошептал он. – Я так тебе верил.
И это было ужасней всего.

3

Джон быстро шел по Восьмой авеню к Сорок второй улице. Было четыре часа утра. Он шел, слепо глядя перед собой. На нем был плащ, широкополая шляпа, чтобы закрывать лицо; в руке он держал портфель. Жизнь уходила из него, подобно тому как свет исчезал с неба в преддверии Ночи. Он шел мимо темных подворотен, прикрывая лицо краем шляпы. Но некому было обращать на него внимание; лишь пару раз уловил он признаки интереса к своей особе – какой‑то малыш вдруг проснулся и недоуменно почмокал, да одна девчушка безостановочно, как автомат, бормотавшая «хочу п... хочу п...» остановилась на мгновение, когда он проходил мимо ее двери.
Отчаяние гнало его вперед – Джон был голоден, зверски голоден. Редкие прохожие здесь, на улицах, казались даже еще более дряхлыми, чем он, слишком слабыми в сравнении с компаниями ночных гуляк, грязных полуночников.
А затем он увидел то, что искал, – она сидела у окна «Мэйфейр‑Хауса». «Мэйфейр» пользовался определенной известностью среди обитателей этой части города, и Джон знал об этом. Когда‑то здесь было просто кафе с музыкальным автоматом. Мужчина покупал бумажный цветок и держал его на коленях, тупо глядя, как на экране мелькали кадры новинок из Юнион‑Сити. Когда цветок брала девица, он обзаводился подругой на ночь.
Его жертва вышла, отозвавшись на стук в стекло. Она встала к нему боком – как собака, держа голову вверх и вправо.
– Ну как я тебе? Мечта, правда? – Она говорила, не поворачивая головы. – Двадцать долларов. Плохая сторона тебе не видна. – В профиль она смотрелась неплохо. Но это было лишь полмечты – кислота разъела оставшуюся половину.
– Пять долларов за все, – сказал Джон.
– Это только на ручную обработку, если ты быстро.
– Десять, и хватит с тебя.
– Мистер, вы не смотрите на этот чертов шрам. У меня все дела пониже. А его вы и не увидите.
– Десять. – С ними нужно было поторговаться, иначе его могли счесть потенциальной жертвой, а там недалеко и до расправы в темном коридоре.
Она схватила его между ног.
– Пятнадцать. Он отстранился.
– Все, что угодно, за пятнадцать, – прошипела она. – Ты можешь делать все, что захочешь. Он поколебался. Они стояли тихо, как кошки.
– А как насчет мазохизма? – предложила она. – Вышиби из меня все, что можешь.
– Меня это не интересует.
– Приятель, так тебе не нужно ничего особенного? – Она снова к нему приблизилась, улыбаясь половиной рта. – Я думала, тебе надо что‑то особое. Согласна на десять, если просто перепихнуться.
Она жила на Сорок третьей улице. Пройдя по грязному серому коридору с исписанными стенами, они поднялись по ступенькам и оказались в пахнувшем сыростью вестибюле. Там на сломанном стуле, ссутулившись, сидел негр. Джон положил десять долларов в его открытую ладонь.
Поднявшись по крутой лестнице, они остановились у высокой деревянной двери. Комнатка оказалась совсем маленькой: туалетный столик, складной стул и торшер с проплавленным пластмассовым абажуром Брошенный на пол матрас и желтое ватное одеяло сверху заменяли кровать.
– Белье из стирки так рано не приносят, – пробормотала девица. – Раздевайся, за десять долларов у нас есть десять минут – так уж здесь заведено.
Блейлок снял шляпу. Несмотря на то что в комнате было почти темно – окно выходило в вентиляционный колодец, – девица увидела достаточно, чтобы перепутаться.
– С тобой что‑то не в порядке, приятель?
– Все хорошо. Я просто худой.
Она медленно отстранилась.
– Да что с тобой такое?
Он достал из кармана скальпель. Она попятилась к окну; лицо ее скривилось, будто от боли.
– Иди сюда, милашка, – сказал Джон. – Ты принадлежишь мне.
Ее здоровый глаз расширился, рот искривился в страшной гримасе. Она подняла к груди трясущиеся руки. Из горла у нее вырвался не то кашель, не то хриплый лай – и безумный ужас слышался в этих странных звуках. Коснувшись спиной стены, она медленно сползла по ней вниз... она была похожа на собаку, лающую шепотом. Глаз бессмысленно бегал из стороны в сторону, не в силах сфокусироваться на приближавшейся фигуре.
Джон понял, что времени для хлороформа нет. Быстро и умело взмахнув скальпелем, он погрузил его в шею над ключицей. Пройдя мышечную ткань, скальпель вошел в артерию. В мгновение ока Джон припал к ней губами.
Наконец‑то. Вот оно.
Он почувствовал, как вновь наполняет его жизнь, пурпурная, густая. Он знал, что может теперь ходить по улицам, не привлекая ничьего внимания, постаревший не более, чем любой другой пожилой человек. Раньше он чувствовал голод примерно раз в неделю. Когда же началось это, запросы его возросли. Когда он снова выйдет на охоту? Через шесть часов? Через час?
Теперь пригодился и портфель. В нем было полгаллона керосина и необходимые химикаты. Он положил девушку – уже такую легкую – на матрас и облил ее керосином. Затем поставил рядом пепельницу, полную окурков. Насыпав в коробок кристаллики перманганата калия, он промочил их глицерином. Через три‑четыре минуты произойдет самопроизвольное возгорание, и калий подожжет керосин. Положив коробок в пепельницу, он быстро ушел.
Пожар будет сильным. Через десять минут останутся только кости. Если огню удастся разрастись, то будут уничтожены вообще все следы.
Выйдя на улицу, Джон обнаружил, что уже рассвело. Появились редкие прохожие – простучала каблучками девушка в белом плаще из кожзаменителя, молодой человек с едва пробившимися усами вышел из такси. Пачки утреннего выпуска «Таймс» сбрасывали с грузовика у газетного киоска на углу.
На него никто не обращал внимания. Пока. Тело его как будто освободилось от тяжести. Позже, когда новая кровь умрет, придет отчаяние, но сейчас он чувствовал себя так легко, что, казалось, мог бы взлететь в разливающийся вокруг солнечный свет. Никого из ночных бродяг уже не было на Сорок третьей улице – все расползлись по своим норам. Они несли в себе усталость, совершенно не соответствовавшую весеннему рассвету, катившемуся с башен зданий. Они прятались, а розовые облака скользили по ясному небу на запад.
Мимо пронеслась пожарная машина с уцепившимися за нее пожарными. Лица у них были усталыми и решительными – такое выражение бывает у людей, которые говорят со смертью на «ты».
Манхэттен стал просыпаться быстрее. Поток людей вылился со станции метро «Седьмая авеню», кофейни наполнялись посетителями, проносились мимо автобусы, набитые людьми.
Джон чувствовал ее внутри себя. Ее прошлое, казалось, шептало в его венах, голос ее невнятно бормотал у него в ушах. Она в каком‑то смысле преследовала его, как привидение, – все они так делали. Что удовлетворяло его голод – человеческое существо, вливавшееся в него вместе с кровью, или просто сама кровь? Джон часто думал с интересом, понимали ли они, в чем дело, ощущали ли они себя в нем? Исходя из своей способности слышать их в своем сознании, он подозревал, что ощущали. Мириам решительно отвергала подобные идеи. Она обычно вскидывала голову и отказывалась слушать, когда он рассуждал об этом. Она и мысли не могла допустить, что можно совершить прикосновение к мертвому.
Идя по улице, Джон прикинул, сколько уже часов не смыкал он глаз. Тридцать шесть по меньшей мере. И за такой короткий промежуток времени ему потребовались три жертвы. Их энергия, похоже, компенсировала отсутствие Сна, но так не могло продолжаться вечно: с каждым разом он насыщался все меньше и меньше.
Он обнаружил, что при желании он с легкостью мог бы возненавидеть Мириам – ту, которая его создала. И не потому, что она обманула его насчет продолжительности жизни, нет, – просто он оказался в ловушке, в изоляции еще более ужасной, чем ее собственная. Он свыкся с жизнью «каннибала», приняв ее как плату за бессмертие, хотя даже и в этом случае цена была высока. Но платить за это? Голод сыграл с ним злую шутку.
Пешком он дошел до Саттон‑Плейс, не было смысла рисковать и брать такси. Он свернул на свою улицу и замер на мгновение: столбы солнечного света выстроились между зданиями, хорошо одетые люди спешили на работу, автомобили останавливались у роскошных подъездов, швейцары свистом подзывали такси. Ясная невинность этого мира вдруг отозвалась в нем болью, заставив испытать мучительное раскаяние. Их дом – с зелеными ставнями и мраморными подоконниками, с фасадом из красного кирпича и ящиками под окнами, где буйно разрослись петунии, – излучал, казалось, теплоту и радость. Отвратительная ложь!.. Так подрагивают, ни о чем не подозревая, листья только что срубленного дерева, ибо весть о смерти еще не поднялась по стволу.
– Доброе утро, – сказал ему Боб Кавендер, человек всегда полный энтузиазма, сосед Блейлоков и отец Алисы.
– Доброе утро, – ответил Джон, придав своему голосу легкий акцент.
– Новенький в нашем квартале? – Кавендер не узнал своего внезапно постаревшего соседа.
– Я приехал в гости. К Блейлокам.
– О, да? Отличные люди. Любят музыку.
– И я музыкант. – Джон улыбнулся. – Из Венского филармонического.
– Моя дочь будет без ума от вас. Она половину времени проводит у Блейлоков. Тоже музыкант.
Джон опять улыбнулся и изобразил изысканный венский поклон.
– Мы еще увидимся, полагаю, – сказал он.
Кавендер, сердечно попрощавшись, пошел дальше. Для Джона всегда оставалось загадкой – каким образом обычные люди ухитрялись сохранять уверенность в себе и жизнерадостность в этом хаосе жизни? Всякие там Кавендеры даже не сознавали, не понимали, сколь кратко отпущенное им время, сколь недолог их путь.
В доме стояла тишина. Мириам открыла сосуд с благовониями, холл был наполнен их ароматом. Джон двинулся наверх. Ему хотелось посмотреть на себя в зеркало. Но добравшись до спальни, он заколебался. Ему вдруг стало зябко. Он стоял в лучах солнечного света рядом с окном, закрытым розовыми занавесками, и, не решаясь сделать последний шаг, с ужасом думал о зеркале по ту сторону двери в ванную.
Он так долго балансировал на грани тридцати двух лет. Теперь же вместе с резким старением всего тела словно черная паутина опутала его мозг. Самоуверенный молодой человек испарился, будто его и не было, и место его занял угрюмый незнакомец, поглощенный лишь мыслями о предательстве своей плоти. Он обнаружил, что из памяти у него вылетают даты, имена, события. Вещи были обозначены какой‑то тревожной новизной, даже те, что он неоднократно видел раньше.
Легкий звук нарушил тишину дома – слеза капнула на пол.
– Гроб, – сказал он. Как сильно изменился его голос... За все сразу мстили ему теперь обманутые им годы.
В конце прошлого столетия он посетил женщину‑медиума, рассчитывая схватить ее, когда погаснет свет. Но стоило ее пальцам пригасить газовый рожок, случилось нечто ужасное. Раздался звук – как будто разорвали занавес, – и десятки, сотни разных лиц вдруг проступили в ее лице, подобно тому как люди толпятся у окна горящего дома. Все они были ему известны – его жертвы. Женщина вскрикнула, глаза ее закатились, голова безвольно упала.
Он бежал из этого ужасного места, чуть не падая от страха. Через день он прочел в «Нью‑Йорк Ивнинг Мейл», что тело миссис Ренни Хупер было найдено в ее гостиной. Ее пальцы сжимали краник газового рожка. Вероятно, сердечный приступ... Мириам утверждала, что нельзя прикасаться к мертвым – это просто невозможно. Но она ведь не человек, что может она понимать в отношениях между человеком и его мертвецами?!
Мир мертвых угрожающе навис над ним. Вдруг яркий образ возник в его мозгу: та шлюха – и как плоть ее чернеет от пламени.
Желудок стал выворачиваться наизнанку, словно пытаясь вырваться из его тела, и он прижал кулаки к глазам, мучительно, всеми силами стараясь уничтожить стоявший перед ним образ смерти, образ того, как он окажется в руках своих жертв. Но образ не исчезал, более того, он становился все отчетливей. И Джон понял внезапно, что демоны Ада – вовсе не демоны, это просто люди, сбросившие земное обличье.

* * *

Чтобы Спать в безопасности, Мириам пошла в свою комнату на чердаке. Она боялась оставаться в спальне – Джон мог проникнуть сквозь охранную систему вокруг кровати. Она свернулась на жестком полу, борясь с кошмаром. Но он безжалостно возвращался, и подобно огню, пробивающемуся сквозь солому, он пробивался сквозь Сон, захватывая ее мозг, заставляя ее видеть.
Туманное утро недалеко от Равенны. Она прибыла сюда вместе с другими именитыми римлянами семьдесят лет назад, когда Император бежал из Рима. Роса лежит на мраморном подоконнике окна ее спальни. Из глубин памяти, из туманной дали доносится до нее грубое пение остготов и их тяжелая поступь – они идут на императорский дворец. Они медленно продвигаются сквозь туман где‑то за садом; в своих рогатых шлемах они кажутся огромными и страшными. И сколь бы ни велика была добыча, ожидающая их во дворце Юлия Непота, они не смогут пройти мимо ее огромного дома, не ограбив его.
Пытаясь не выдать голосом тревогу, она зовет Луллию. Девушка быстро приходит, шурша тапочками по мраморному полу. Мириам нет необходимости что‑либо говорить.
– Все кончено, – кивает Луллия. – Уже мною часов оттуда – ни звука.
Мириам нежно охватывает ладонями прекрасное белое лицо Луллии и целует ее в губы, ощущая трепет ответного поцелуя.
– Любовь моя, – тихо произносит Луллия, – варвары...
– Я знаю.
Мириам сбрасывает на пол свою ночную тунику и – обнаженная – идет по комнате. Запах фитиля, трепещущего в масляном светильнике на столе, смешивается с резким запахом кожаного плаща, который она достает из сундука. Ее возлюбленная Луллия помогает Мириам одеться – их ждет дорога – и радуется тому, что заменяет ей умерших слуг.
Затем Луллия уходит к себе, ей тоже нужно собраться. Они спрятали лошадей и повозку в перистиле. Вдалеке раздается какой‑то грохот и веселый смех; остготы уже у конюшен. Мириам бежит по шелковым коврам – плащ развевается за ней – и спускается по каменным ступенькам в подвал, где в прежние времена рабы топили искусно сложенную печь. Когда все вздорожало, этих рабов пришлось продать, а уголь доставать стало трудно – тяжелые времена, Империя агонизировала. Что же до оставшихся рабов, то о них позаботился Эвмен.
Мириам оставила Луллию у огромной дубовой двери на всю ночь. И только час назад та доложила ей, что все тихо. Теперь Мириам чувствует себя в безопасности, открывая дверь. Она отодвигает три засова и тянет тяжелую дверь на себя. Дверь медленно открывается.
Она кричит.
В сморщенном существе, привязанном к двери за пальцы рук и ног, трудно узнать Эвмена. В комнате стоит отвратительный запах крови. На полу валяются оболочки его последних пяти жертв. Под ним – лужа крови, прорвавшей его истлевающий желудок. Он худ до невозможности – обтянутый кожей скелет. В последние часы он так ослаб, что едва мог справиться со своими жертвами.
Мириам нервно сглатывает; усилием воли взяв себя в руки, она мягко берет существо за плечи и снимает с двери.
Ее давний и любимый спутник, ее Эвмен. Ни живой, ни мертвый – Одиссей, все возвращающийся домой, – дух, отвергнутый миром духов, вынужденный оставаться в жалкой обители мертвого тела.
Подтянув его колени к подбородку, она с трудом помещает его в сундук, сделанный из самого твердого дерева, ощущая пульсирующую дрожь его тела. Сундук обит бронзой и укреплен железом. Подняв драгоценный груз на плечи, она выходит с ним на лестницу. Никогда, бормочет она, она никогда его не оставит. В коридоре Луллия пританцовывает от нетерпения. Она – простая девушка, она без вопросов приняла «болезнь» Эвмена, и представить себе не может, что когда‑нибудь и ее ждет подобная участь. Изысканно отделанные комнаты наполняются дымом. Взгляд девушки метнулся в сторону приближавшихся криков готов. Несмотря на свой ужас, она помогает Мириам; они вместе несут сундук к повозке. Распахиваются ворота, и Мириам встряхивает вожжами.
Очертания виллы постепенно расплываются, исчезая в тумане, исчезая в прошлом.
Повозка медленно движется по ухабистым дорогам. Им ни в коем случае нельзя приближаться к Равенне. Две женщины в повозке, груженной золотом и драгоценностями, представляют собой заманчивую добычу.
– Константинополь, – говорит Мириам, думая об ожидающем их в Римини корабле и об ужасах морского путешествия. Луллия прижимается к ней.
Она видит перед собой потемневшую деревянную стену. Она на корабле, она слышит, как ветер воет в оснастке, слышит...
Голубиное воркование.
Глаза ее открылись. Поначалу она оставалась неподвижной. Затем вспомнила, что она на чердаке. Во рту пересохло, сновидение цеплялось за нее, как запах гнили. Она села. Рядом с ней стоял новый стальной сундук.
Она ненавидела эти сны. Они не мешали ее омоложению, они могли быть его частью. Но они так ей досаждали.
Сейчас надо выбросить это из головы. Перед ней стояла важная задача. Она долго и тщательно готовилась к трансформации Алисы. Целый год посвятила она просмотру литературы по нарушениям сна и исследованиям процесса старения, пока не выявила самого осведомленного в этой области человека.
К Саре Робертс она подбиралась медленно, осторожно. Со временем она подружится с ней, выяснит все, что та знает, а затем исчезнет из ее жизни столь же легко, как и появилась в ней.
Она никогда не думала, что Джон умрет так скоро. Алисе даже после трансформации предстоит еще повзрослеть. И эти годы им придется провести вместе.
Но не более того. Алиса должна жить вечно, Мириам на меньшее не согласится. Она провела рукой по волосам. С восходом солнца эта комнатка под крышей превращалась в печку.
Мириам вышла, стараясь ступать по несущим балкам, чтобы пол не скрипел под ее ногами. Пока Джон еще достаточно силен, нельзя допустить, чтобы он знал, где она Спит. Он чувствовал себя обманутым, преданным, – они все так себя чувствуют. В следующий раз пальцы его могут сомкнуться вокруг ее горла в смертельной хватке.
Едва она открыла чердачную дверь, как сразу поняла, что он дома, вернулся после очередной охоты. Из их спальни доносился скрежещущий, разрывающий ее сердце звук. Он рыдал. Его ум, его обаяние, его энергия – и прежде всего вся истинность его любви – оставались для нее живыми, как будто Джон все еще оставался прежним. Когда она вошла в комнату, он, ударившись о стену, тяжело упал.
Он стал подниматься, цепляясь за стул. Она в ужасе смотрела, как он, хрипло дыша, старается встать, – он сильно ослаб, а прошло всего несколько часов. Посеревшая кожа растрескалась, руки его напоминали ей когтистые лапы животного.
Его глаза, пожелтевшие, водянистые, искали ее. И вот наконец они встретились взглядом. Она с трудом могла смотреть на него, не отводя глаз.
– Я голоден, – произнес он скрипучим, незнакомым голосом.
Она не в состоянии была ему ответить. Ему удалось выпрямиться в полный рост; он стоял с трудом, как подбитая птица. Рот его приоткрылся, он хрипло, с трудом, дышал.
– Пожалуйста, – прохрипел он. – Мне необходимо поесть!
Без Сна их голод становился невыносимым. Безупречный ход жизни нарушался, исчезало тонкое равновесие.
– Джон, я этого не понимаю, и никогда не понимала.
Он наклонился в ее сторону, крепко ухватившись за стул. Она испытала облегчение, поняв, что он не посмеет броситься к ней. Вряд ли он мог нанести ей вред, но все же... Она предпочитала сохранять дистанцию.
– Но ты же знала! Знала, что это неизбежно!
Лгать не имело смысла, истина была слишком очевидна.
– Ты должна мне помочь. Должна! Она не могла смотреть в эти обвиняющие глаза. Пред лицом истины, пред лицом того, что она совершила, ей оставалось лишь безмолвствовать, ибо никакие слова – будь то слова успокоения или сожаления – уже не спасут его. Она была одинока, а человеческие существа давали ей любовь, такую, какую дают домашние животные. Она искала товарищества, некоторой теплоты, некоего подобия дома.
К чему плакать, к чему стыдиться содеянного? В конце концов, разве сама она не заслуживала хоть какой‑то любви?

* * *

Джон слышал ее – с первого же мгновения, едва она шевельнулась, просыпаясь. Тот факт, что она Спала на чердаке, запершись от него, стал решающим. Он пришел к окончательному решению с поразительным хладнокровием, не оставив себе даже возможности передумать. Он собирался напасть на нее. Он хотел схватить ее за горло и давить, давить его руками до тех пор, пока она не признает, что причинила ему зло.
Он смотрел, как она опасливо входит в комнату, и, притворившись ослабевшим, упал. Он был уверен, почувствуй она хоть малейшую опасность – и все кончено, она не станет приближаться к нему. Мириам просто помешана на осторожности.
Мучительный голод терзал его. Мириам была такой здоровой, такой красивой, напоенной жизнью – а что бы произошло, если бы он взял ее? Вдруг бы он излечился? От нее пахло сухо и безжизненно, как от накрахмаленного платья. Она не обладала тем чудесным, богатым ароматом, который Джон привык связывать с едой.
Может, она ядовита?
Во всех его словах звучала злость, он ничего не мог с собой поделать. Она сама не понимает, что с ним происходит, – по крайней мере, так она говорит. Ему хотелось уверить себя в том, что она безжалостное чудовище. Он старался не думать о ней как о человеческом существе. Но он любил ее, и сейчас она была ему нужна. Почему она не хотела этого понять?
Он протянул к ней руки, взывая о помощи. Гибким кошачьим движением она отступила к двери. Глаза ее смотрели на него так, будто она хотела что‑то сказать. Он вдруг понял, какое огромное расстояние сохранялось между ними все эти годы.
– Я умираю, Мириам. Умираю! А ты продолжаешь жить, совершенная, неуязвимая. Я знаю, ты гораздо старше меня. Почему ты другая?
Теперь лицо ее затуманилось, она, казалось, чуть не плакала.
– Джон, это ведь ты пригласил меня в свою жизнь. Разве ты не помнишь?
Ну это уж чересчур. Он рванулся к ней, рыча от ярости, стремясь дотянуться до ее шеи. Мириам всегда была быстрой, и она легко ускользнула от него, отступив на лестничную площадку. Грустная улыбка играла на ее губах. Единственное, что еще оставляло ему надежду, – это ее глаза. Они застыли от страха, но за этим страхом – он чувствовал – скрывалось страдание. Когда он приблизился к ней, она – быстрая, как птица, – повернулась, сбежала по лестнице, и он услышал, как хлопнула входная дверь.
Покинут. Она бросила его. Теперь он сожалел о том, что решил напасть на нее. Но он просто не в силах был сдержать себя – слишком внезапно пришло это решение. Рано или поздно она все равно вернется. Она не в состоянии была Спать в отеле, она всего боялась – грабителей, пожара. А здесь все так здорово оборудовано, что даже тлеющая спичка будет замечена, а грабитель даже не успеет прикоснуться к окну. Нет, это ее пристанище, она обязательно вернется.
Джон будет ждать ее.
Пятнадцать минут пролежал он в спальне, тщетно пытаясь обрести Сон. Голод не проходил, он пробирался в его вены, будоража кровь, заставляя его дрожать от желания.
Он нехотя встал и пошел вниз, задержавшись у двери в библиотеку. Везде были разбросаны книги и бумаги. Непохоже на Мириам – она помешана на порядке. Он тяжело уселся за ее стол, подумав, что сбережет силы, если будет поменьше двигаться. Идти на охоту среди бела дня и в таком состоянии – чертовски трудная задача.
На столе лежал раскрытый журнал. «Исследования нарушений сна». Очередное увлечение Мириам. Ее глупая вера в науку просто смешна. Журнал был открыт на статье с весьма интригующим заголовком: «Психомоторные нарушения при аномальных реакциях на сон: этиология ночных кошмаров у взрослых», автор – С. Робертс, доктор медицины. Статья представляла собой на редкость бессмысленное собрание статистических данных и таблиц вперемешку с сентенциями, написанными заумным научным языком. Как Мириам могла находить что‑то полезное в таком материале, было для Джона загадкой – равно как и то, что она собиралась с этим делать. Джон с опаской относился к науке, которая так влекла и возбуждала ее, – наука казалась ему занятием сумасшедших.
Джон оттолкнул журнал, тупо уставившись в пространство. Он услышал какой‑то звук, как будто тонко и пронзительно завыла сирена. Затем он понял, что звук идет из его правого уха. Достигнув максимума, звук исчез. Ничего хорошего в этом не было: ухо стало глохнуть. Надо срочно что‑то делать, распад теперь шел очень быстро.
Он вернулся к кровати, на которой Спал множество раз, и лег. Закрыл глаза. Сначала его усталое тело испытывало облегчение. Но Спать он не мог. Вместо этого перед его глазами стали появляться яркие геометрические формы. Затем они превратились в пылающие образы лица Мириам – Мириам, стоявшей над ним во время мучительного процесса трансформации.
Его глаза открылись сами собой. Другие лица чуть было не появились вместо лица Мириам.
Шум ревущей толпы растворился в тихом утреннем воздухе. Куда же в конце концов попадают мертвые? Никуда, как говорила Мириам, – или же за этой жизнью есть мир, мир возмездия?
– Вы не можете меня винить, – прорычал он. С удивлением услышал он ответивший ему голос
– Но я вас не виню! Вы тут ни при чем, это они забыли!
Алиса.
Джон повернул голову. Она стояла, нахмурившись, со скрипичным футляром в руке. Она пришла заниматься музыкой. Ее запах, до умопомрачения сильный, наполнил комнату.
– Доброе утро, – сказал Джон, переходя в сидячее положение.
– В десять часов я должна заниматься музыкой с Блейлоками. Но их нет. Она его не узнавала.
– Да, да... у них какое‑то собрание акционеров. Они просили... просили меня вам это передать.
– Вы, должно быть, музыкант из Венского филармонического оркестра. Отец говорил мне о вас.
Он поднялся на ноги, подошел к ней, поклонился. Он не смел к ней прикасаться, не смел даже случайно задеть ее рукой. Едва только он уловил ее аромат, муки голода стали почти нестерпимыми. Он никогда еще не испытывал столь дьявольского желания – желания, отчаянного до безумия.
– Вы – штатный музыкант Венского филармонического?
– Да. – Руки его тряслись, и он соединил их вместе, чтобы не вцепиться в нее.
– У вас какой инструмент?
Здесь осторожнее. Он не мог сказать – виолончель, с нее станется попросить его сыграть. В таком состоянии он был совершенно на это не способен.
– Я играю... на французском рожке. Ага, так хорошо.
– Черт, я надеялась, у вас струнный... – Она глядела на него мягким, напряженным взглядом. – Струнные гораздо интереснее. Хотя на них нелегко играть. У вас с собой ваш рожок?
– Нет... нет. Я предпочитаю его не возить с собой. Инструменты плохо переносят поездки, вы же понимаете.
Она отвела взгляд.
– С вами все в порядке? – спросила она тонким голосом
– Конечно, – ответил он. Но с ним не все было в порядке, ему хотелось разорвать ее надвое.
– Вы выглядите таким старым. – Голос ее звучал тихо, чуть дрожа. Костяшки пальцев, державших футляр со скрипкой, побелели от напряжения.
Джон попытался облизнуть губы, обнаружив, что они чуть не лопаются от сухости. В его памяти возникли лица других детей. Когда он еще только начинал, Мириам настаивала, чтобы он брал их, потому что с ними легче справляться. В те дни где угодно можно было найти бездомных, никому не известных детей.
Лишение человека жизни постепенно потеряло для него свое значение. Он больше не помнил, сколько убийств у него за спиной. Она высосала из него последнюю каплю человечности и бросила его – на пороге смерти, пред лицом того, что он совершил.
– Присядьте, – услышал он свой голос, – мы побеседуем о музыке, пока они не вернутся.
Его рука коснулась скальпеля в кармане в то мгновение, когда она приняла приглашение и переступила порог.
Это ему и было нужно; он бросился на нее. Отчаянный вопль вырвался из ее горла, глухим эхом прокатившись по всему дому. Гибкое тело извивалось, она царапалась и била его морщинистое лицо.
Он вытаскивал скальпель, одной рукой скручивая ее волосы, не давая ей подняться с пола. Она молотила руками, царапая пол, стучала ногами – и чрезвычайно громко визжала.
Чертов скальпель застрял в кармане.
Она вцепилась зубами ему в руку, с легкостью прокусив иссохшую кожу.
Глаза ее закатились, когда она увидела рану. Черный поток хлынул из ее рта. Джон отпрянул, и, воспользовавшись моментом, она проворно поползла, стараясь добраться до двери. Он прыгнул на нее, выдрав наконец скальпель из кармана. Только одно чувство жило в нем сейчас и управляло всеми его действиями – голод. Рот его раскрылся, он уже ощущал ее вкус. Он еле сдерживал себя сейчас, чтобы не заскрипеть зубами, как изголодавшийся пес. Она лежала на спине и, отталкиваясь ногами, старалась отъехать от него. Он схватил ее за лодыжку, пытаясь удержать. Она резко стала молотить его по руке.
Он вонзил ей скальпель над ключицей. От боли она откинула голову назад и дико завизжала, но он уже лежал на ней. Воздух с шумом вырвался из ее легких. Тело ее корчилось в агонии, язык высунулся наружу, глаза затуманились.
Широко открыв рот, он накрыл им рану. Стал работать языком. Это было больно, как и всегда. Мягкий человеческий язык в отличие от языка Мириам не приспособлен для этого.
После, казалось, бесконечных его стараний брызнула наконец кровь, наполняя его огненным пламенем обновления. Он втягивал ее в себя изо всех сил, до последней капли. И лишь тогда, когда не осталось ничего, кроме хрустящей на губах корки, он остановился. Тело его обрело долгожданную расслабленность и легкость, мозг прояснялся. Это было подобно пробуждению от кошмара; в памяти всплыло, как он, будучи еще мальчиком и затерявшись однажды в темных болотах Северного Йоркшира, нашел наконец знакомую тропу, – так и сейчас Он глубоко вздохнул, затем прополоскал рот мадерой из библиотечного бара. Вино, казалось, содержало миллион изысканнейших ароматов, и каждый из них он ощущал по отдельности. Это было так прекрасно, что он разрыдался. Он закрыл лицо руками, ощущая мягкость и теплоту кожи. Улегшись на диван, закрыл глаза. Вино оказалось прекрасным дополнением. В отличие от еды, вино сохранило для него свою изысканность. Он постарался расслабиться, наслаждаясь своей сытостью.
Перед его мысленным взором возникла Алиса, безмятежная, как богиня.
Она была такой реальной, что он вскрикнул и вскочил с дивана. Сладкий запах наполнял комнату. Он воскресил в памяти все прежние дивные запахи, каждый ласковый голос, каждое нежное прикосновение.
Ему четырнадцать лет... летнее утро в поместье Хэдли... Присцилла скоро подаст ему и родителям утренний чай и побежит к озеру – там он должен с ней встретиться...
Ему вспомнился влажный лес, лебеди на озере и полевые цветы. С болью в сердце вспомнил он ее прикосновение, и его чуть не вытошнило – к этому времени от нее, наверное, и праха не осталось.
Он сел рядом с кучкой мятой одежды, в которой скрывались останки Алисы Кавендер. Здесь ее духи ощущались сильнее всего; запах, вероятно, шел от одежды. Он осторожно прикоснулся к ее футболке с надписью «Бетховен»...
Аромат духов вскоре поблек, растворился – так растворяется во времени любовь, – и Джон вдруг ощутил, что он тоже растворяется, еще немного – и он исчезнет. Он вздохнул. Ему предстояло неприятное дело, и откладывать его было нельзя. Если Мириам поймет, что он содеял... нет, упаси Бог!
Он заставил себя поднять этот тряпичный ком и понес его в подвал.

* * *

Мириам шла по улице, мысли ее крутились вокруг Джона. Каким страшным он стал! И несмотря на ее предусмотрительность, он ее чуть было не... она даже и думать об этом не хотела. Ничего, она скоро его поймает. Как только настанет время. Он, конечно, здорово ослаб, но все еще слишком силен для нее.
Она вернулась домой через час, не желая лишний раз подвергать себя опасностям уличных происшествий. Повернув на Саттон‑Плейс, она удивленно остановилась. Из трубы ее дома тонкой струйкой шел дым. Джон сжигал вещественные доказательства – средь бела дня! Он, должно быть, охотился где‑нибудь по соседству. Без сомнения, этот дурак схватил какого‑то ребенка из местных. Ему не хватило бы времени уйти далеко.
Все они теряли всякую осторожность с приближением конца. Ей хотелось бы на него рассердиться, но она слишком сочувствовала его отчаянному положению. Ей следует считать удачей уже одно то, что он вообще побеспокоился о сожжении каких‑то там вещественных доказательств.
У нее не было никакого желания вновь с ним препираться, но ей все равно нужно войти в дом. Он ведь принадлежал ей, в конце концов. И в нем можно Спать в безопасности. Как бы утихомирить Джона? Она не могла больше допустить, чтобы он свободно болтался по дому и по улицам.
Поднявшись по ступенькам крыльца, она вошла. Грохот печи был слышен и отсюда. Бедняга. По крайней мере, теперь она знала, где он находится. Трубы с газом высокого давления не оставишь без присмотра.
Она задержалась в холле, наслаждаясь мгновением покоя, умиротворения. Дом живет. Он чем‑то напоминает ей хорошо укоренившийся розовый куст, жизнеспособный и выносливый. Скоро в нем зазвучит новый голос, голос Алисы, золотистый и легкий. Крошечный лазарет Мириам был готов к переливанию крови. Она уже начала приближаться к доктору Робертс. Сама по себе хороший врач, та в конце концов станет помощницей Мириам. На мгновение она вспомнила о Джоне, каким он был тогда, и сердце ее сжалось. Но она заставила себя прогнать эти мысли.
Она двинулась к библиотеке. Аромат ее благовоний стал каким‑то приторно сладким, это уже никуда не годилось. И потолок надо подновить, дом недавно слегка осел. И розы... Розы нужно подрезать.
Скоро это станет для нее не только необходимостью, но и удовольствием. И слезы хлынули потоком, Не было смысла сдерживать эмоции. Отчаяние прорвалось ливнем слез.
Джон, ты любил меня! 
Ты любил даже звук моего имени. 
Он был так счастлив с ней – всегда веселый, всегда восторженный. Она упала в кресло у стены и, подперев руками подбородок, крепко зажмурила глаза, чтобы сдержать слезы. Ей так хотелось, чтобы он хоть один только раз еще обнял ее. Она была для него драгоценнейшей находкой, он боготворил ее. В конце концов, это единственное, в чем еще оставался смысл, это сама жизнь, а больше ничего и не нужно.
Как отвратительно его старение! Она не помнила, чтобы другие становились такими уродами.
А ведь какие славные времена были!
Ночь, когда она впервые увидела его... После Марии‑Изабеллы она решила уехать в Англию. Двадцать пять лет уже не встречала она никого из своего рода. В те дни она еще надеялась, что они мигрировали в Америку в поисках наименее организованного сообщества. Она чувствовала себя несчастной и страдала от одиночества – непрошеный гость в мире, любить который она не могла.
Та ночь была холодной, стучал дождь и выл ветер. Она играла с лордом Хэдли, этим глупым стариком. Он владел огромными поместьями, где работало много сезонных рабочих, много людей, лишенных крова и вынужденных податься на заработки. Она мечтала о том, чтобы без помех постранствовать по таким местам, и с радостью приняла его приглашение. А к обеду явился этот великолепный молодой человек. Он обладал всеми необходимыми признаками: высокомерие, решительность, ум. Хищник.
Она притянула его к себе в ту же ночь, дабы открыть бедному неопытному юноше секреты любовной игры. Богатая охота здесь могла подождать, у нее появилась возможность получить наследника.
Она сняла комнаты неподалеку и посещала его каждую ночь. Через две недели она начала вливания. Если бы она только знала, сколь слаб он на самом деле; она думала, он протянет гораздо дольше. А теперь – посмотрите на него!
В те дни она пользовалась резиновыми трубками и полыми иглами, с которыми работали стеклодувы. Это было большим прогрессом по сравнению с предыдущим способом, когда они действовали просто своими ртами, надеясь на лучшее. Несмотря на то что она ничего не смыслила в иммунологии и в голову ей не приходило задуматься о такой вещи, как несовместимость крови, Джон не умер. Его рана загноилась, но это происходило всегда. Он побледнел, но так тоже бывало. В отличие от многих других он выжил. Вдвоем они лишили Хэдли всех его обитателей. Старый лорд повесился. Поместье пришло в запустение.
В те дни он был восторженным ребенком. Они поехали в Лондон, чтобы влиться в сверкающий водоворот приходившего в упадок Регентства. Господи, как времена меняются!
Джон. Она вспомнила, как однажды он ворвался к ней, одевшись полицейским. А в другой раз он сам выбирал жертвы в Глазго, и на следующее утро она узнала, что это были лорд‑мэр и его жена.
Они охотились с гончими. Он учил ее находить удовольствие, бросая вызов страху, и она с восторгом внимала ему. Как прекрасно смотрелся он на лошади, в сапогах, сиявших в лучах утреннего солнца. Она помнила, как неслись лошади, помнила запахи, шумы и даже непривычную сладость опасности. Однажды на полном скаку он прыгнул на ее коня и свалил их обоих в канаву – и предался любви с нею, и папоротники качались вокруг их бедер, и рог загонщика звучал вдалеке.
Она вздохнула и вновь погнала эти мысли прочь. Погружаться в ностальгию – дело бесполезное; ей нужно было спуститься в подвал и заняться этим бедолагой.

4

Том сидел в своем кабинете. Тьма за окном сгущалась. Несмотря на поздний час энергия била из него ключом. Хатч только что отверг просьбу Сары о пересмотре бюджетных ассигнований. Более того, он приказал закрыть работы и опечатать все бумаги.
Завязалась борьба. Том не мог бросить Хатчу прямой вызов, потребовав созвать Совет директоров. Если решение Хатча отменят, это подорвет его авторитет. Том тогда мог бы на него насесть, отодвинуть в сторону – и добро пожаловать, новый директор Клиники исследований сна.
Он достал сигару и, подержав ее в зубах, отложил в сторону. Его норма – одна сигара в день. Стоит ему выкурить эту, и его ждет весьма неприятная перспектива: у него было железное правило – если он выкуривает две сигары, то целую неделю не курит вообще.
За фигурным стеклом двери он увидел тень. Звякнула ручка.
– Когда пересмотр? – войдя, спросила Сара. – Мы готовы.
– Не сегодня. Совет сегодня рано разошелся по домам.
– Совет? Совет директоров?! Я думала, мы имеем дело с Бюджетной комиссией.
– Нет. Хатч отказался выносить дело на комиссию. Мне ничего не остается, как самому идти на Совет.
– Я к этому не готова.
– Перестань трястись от страха. Ты готова, и – зная тебя – я утверждаю, что ты абсолютно готова. И ты можешь подготовить и меня.
– Но я даже не представляю, кто там сидит.
– А я их видел. Въедливы как черти. Они именно такие, какими ты можешь представить себе трех магнатов мирового масштаба, губернатора в отставке и двух нобелевских лауреатов. – Он улыбнулся. – Извини, что я тебя запугиваю. Я просто побуждаю тебя быть лучше, чем ты есть на самом деле. Скажи, что мне надо говорить, чтобы произвести на них впечатление.
– Есть, сэр. – Она небрежно отдала ему честь. – Мне надо надеть новое платье? Сделать прическу?
– Ты только представь материалы. Я сам буду иметь с ними дело.
– Слава Богу!
– Ты вполне можешь положиться на меня. – Он откинулся назад, следя за тем, чтобы эта старая развалюха – его стул – не упала. Он будет рад – и он это заслужил – завести себе приличную мебель. Очень характерно для Хатча: ему нравилось демонстрировать, сколь нетребовательны его сотрудники – тесные кабинеты, самая скверная мебель во всей клинике. Даже у временно проходивших курс интернов рабочие места и то лучше.
– Ты кажешься до смешного счастливым. – Так оно и есть. Это дает мне прекрасную возможность стать главой клиники. Если Совет начнет диктовать Хатчу свои условия, ему придется уйти. Подозреваю, что на Совете об этом уже поговаривают.
– Том, ты опять мною пользуешься.
– Потому что ты очень полезна, любимая.
Она рассмеялась, покачав головой. Тому не понравилось, что она так ставит вопрос. Действовать в целях достижения взаимной выгоды отнюдь не значит использовать кого‑то в своих интересах, что бы там она ни имела в виду.
– Я спасаю твою карьеру.
– Чтобы подстегнуть свою собственную.
Это было нечестно. Он почувствовал себя задетым.
– Я стремлюсь к тому, что нужно нам обоим, Сара. Важно это – и только это.
Глаза ее были закрыты, словно она испытывала боль.
– Просто мне не нравится в тебе эта черта. Она меня пугает. Мне не хочется думать, что ты идешь по головам других людей.
– Тогда обманывай себя. Я ничего не имею против.
– Том, я думаю, меня пугает то, что я тебя так люблю. Я чувствую себя такой уязвимой.
Ему захотелось обнять ее, как‑то успокоить, но их разделял стол. Они сидели молча, не двигаясь.
– А что, если тебе это не удастся? – спросила она внезапно осевшим голосом.
– А что, если ты возьмешь себя в руки?
Она потянулась рукой к столу между ними. Она наверняка хотела, чтобы он ее обнял, он видел блеск слез в ее глазах.
– Нам обоим есть что терять. Ты превращаешь это в вопрос жизни и смерти.
– Так было всегда. Я просто пытаюсь использовать ситуацию к общей нашей выгоде.
– Именно эту черту я в тебе и не выношу! Ты используешь все подряд. Меня. Даже себя. Иногда я вижу тебя таким... таким чужим, страшным. Ты становишься другим – человеком, которого я не знаю, который сделает все – и даже больше, – чтобы добиться цели.
У них часто бывали подобные разговоры. Поначалу Том не принимал их во внимание, считая это лицедейством, свойственным женщинам с непрочным положением, но в последнее время стал подозревать, что все гораздо глубже. Неуверенность Сары относилась не к ее карьере – хотя там было о чем беспокоиться. Он думал, сколько они еще протянут вместе. Разве сможет она бросить его из‑за такой мелочи? Он нагнулся и взял ее за руку. Он понимал, что она чего‑то ждет, но чего – он не представлял. Возможно, она хотела, чтобы он возразил ей, чтобы стал оспаривать истину, которую она высказала. Это было похоже на Сару – добраться до истины – весьма неприглядной – и постараться придать ей более удобоваримый вид.
– Я такой, какой есть, – негромко произнес наконец Том – Я не буду с тобой спорить. Все очень просто. Мне нужна эта должность. Я лучше подготовлен. И я ее добьюсь. Он не сможет меня остановить. – Эти слова словно добавляли ему уверенности в себе. Вернее, иллюзию уверенности. На самом деле он чувствовал страх. Его могли выгнать с работы или, что еще хуже, могли лишить возможности самостоятельно работать, так что до самой смерти Хатча он будет у него мальчиком на побегушках.
– Давай сходим куда‑нибудь и выпьем. Пора уходить.
– И это говоришь ты? уходить из лаборатории в семь часов вечера? Ты, должно быть, действительно решила на все махнуть рукой.
– Они приводят в порядок статистические данные по изменению состава крови Мафусаила. Мне там нечего делать.
– У тебя есть доступ к компьютеру? Я думал, тебе в этом теперь будет отказано.
– Чарли снял блокировочные замки. Мы теперь подключились через его домашний компьютер.
Том улыбнулся. Можно только гордиться тем, что работаешь с такими людьми, как Сара и ее группа. Ее не остановит такая мелочь, как прекращение ассигнований, как не остановит и дверь, захлопнутая перед самым носом.
– Откуда вы берете память? Разве это не может встревожить Группу программирования?
– Из разных файлов. Немного в одном месте, немного в другом. Не так много, чтобы это можно было заметить.
– И общая емкость?..
– Тысяча мегабайт.
Он расхохотался. Чтобы получить память емкостью больше 500 мегабайт, необходим был специальный запрос в Группу программирования, шестимесячное ожидание и специальные бюджетные ассигнования. Так им и надо!
– Как же это оплачивается, Бога ради?
– Снимается с личного счета Хатча. Оплата в размере тысячи восьмисот долларов в час
– Я надеюсь, ты шутишь? Он окажется в тюрьме за то, что ворует компьютерное время.
– Это было бы весьма кстати. К сожалению, истина более прозаична.
– Можешь рассказать?
– Нет.
Он вполне мог это понять. Она ухитрилась найти доступ к огромным вычислительным мощностям компьютера клиники. Чем меньше людей об этом будут знать, тем лучше. Не говоря уже о том, что незнание безопаснее.
К лифту они шли молча. В молчании пересекли вестибюль и вышли из здания. На Йорк‑авеню он остановил такси.
– Как насчет уютного обеда у нас дома? Гарантирую первоклассное обслуживание.
– Китайская кухня?
– Договорились. – Они, конечно, могли бы посидеть в каком‑нибудь баре, но там сейчас слишком уныло. Он страстно хотел Сару. Мысль о том, что он может ее потерять, заставила его похолодеть. Он так ее любил. Ему хотелось придвинуться к ней, обнять ее, расплавить барьер между ними. Весь день она выглядела такой жесткой, профессиональной, холодной. Ночью ему нужна была другая Сара – та, в которой он мог бы найти убежище. Он смотрел на ее нежное, напряженное лицо, на мягкий изгиб ее груди, ощущал слабый запах ее духов – и жаждал ее.
Ему вспомнились резкие слова, которые она бросила ему в кабинете: «Ты используешь все подряд. Меня. Даже себя». Неужели это правда? И он на самом деле такой? Если все так и есть, то с этим уже ничего не поделаешь.
– Я люблю тебя, – сказал он тихо, чтобы не слышал водитель. Сара не терпела интимности в общественных местах.
Она коротко улыбнулась, позволив ему накрыть ее руку своей.
– Любовь решает все проблемы, – сказал он. Она довольно долго молчала.
– Она их переживает.
Он так желал ей счастья и успеха. Она сделала необычайное открытие, это несомненно. Ему хотелось, чтобы она ощутила сладость признания, испытала бы все радости, которые оно могло принести.
– Я хочу тебе помочь, Сара, – сказал он. – Я так хочу этого!
Широкая улыбка появилась на ее лице.
– Если бы только Хатч тебя слышал. Он пришел бы в ужас
– Слева или справа? – спросил шофер.
– Здание слева, высотное.
В сгущавшейся темноте сияла большая синяя вывеска здания Эксельсиор‑Тауэрс. Вышла пожилая женщина с собачкой; похожее на паука существо неуклюже топало рядом с ней. Алекс на своем посту у двери мял сигару. Он зажег ее, глубоко затянулся. Том смотрел на него с заинтересованностью человека, лишенного возможности сделать то же самое, он завидовал безразличному отношению Алекса к своему здоровью. Они вышли из такси.
– Добрый вечер, доктора, – сказал Алекс сквозь дым сигары. Том чуть с ума не сошел, вдохнув ее запах. Единственное утешение – это хоть дешевая сигара, ей не хватало захватывающего аромата хорошей «Монтекристо». Слава Богу.
– Привычка – мучительная штука, – заметил Том, когда двери лифта закрылись за ними.
– Поражаюсь, как ты это перенес.
– С трудом.
– Сколько ты сегодня выкурил?
Он поднял один пален. Она взяла его руку и с чувством пожала.
– Это удивительно трудно выдержать, – сказал он. – Организм требует свою дозу.
– Я знаю. Мне потребовалось два года, чтобы отказаться от сигарет. Два года и мой отец.
Том никогда не встречался с Томасом Робертсом. Он умер до того, как они с Сарой близко познакомились. Рак легких, сказала она.
Сара вошла за ним в квартиру, задержавшись, чтобы повесить плащ в стенной шкаф. Он включил свет в гостиной. Сара подошла к нему и встала рядом.
– Мне нравится наша квартира, – заметил он. Она кивнула. – Можно... я тебя поцелую?
Повернувшись, она положила руки ему на плечи. Он наклонился к ней, несколько долгих секунд смотрел ей в глаза, затем нашел ее губы. Его всегда оживляла теплая сладость ее поцелуев. Тело его словно хотело сделать то, что неспособно было сделать сердце, – раз и навсегда удержать их любовь.
– Ты действительно веришь, что я тебя люблю? – необдуманно спросил он. Вопрос вырвался как‑то сам по себе – ах, если 6 его можно было вернуть! По зрелом размышлении ему и в голову бы не пришло задавать подобный вопрос – можно нарваться на неприятный ответ.
– Я знаю, что любишь.
Он снова попытался ее поцеловать, но она отвернулась. Его первым импульсом было силой вырвать у нее поцелуй, но сразу же, опомнившись, он подавил в себе это желание и рассердился. Ощутив его злость, она замерла, тихая, маленькая, упрямо выставив подбородок и скрестив руки.
– Не сейчас, – сказала она.
– Я же тебя не обижу.
Она рассмеялась, как бы заверяя его в том, что она ему верит.
– Том, если бы наши карьеры не переплетались так, как сейчас... если бы моя стояла на пути твоей – что бы ты сделал?
Он взял ее за руку.
– Они же переплетаются, так зачем об этом беспокоиться? Мы находимся в идеальном положении. Спасая твою карьеру, я делаю свою.
– Но что, если бы было наоборот? Ты так и не ответил.
– У меня и так достаточно забот.
Она покачала головой.
– Я люблю тебя, Том. Господи, помоги мне, но я люблю. – Она приблизилась к нему; лоб ее был на уровне его глаз, и он коснулся его губами, затем притянул ее к себе, ощущая какое‑то смутное удовольствие, тронутый ее хрупкостью и беззащитностью.
Она подняла лицо, позволила ему приподнять себя – и он припал к ней губами в неистовом желании уничтожить пространство между ними, мечтая о том, чтобы ему удалось это сделать, чтобы его любовь отмела все ее сомнения и привлекла ее к нему навсегда.
– О, Сара! Ты так красива. Мне трудно поверить, что мною могла заинтересоваться такая красивая женщина.
– Опусти меня... и перестань принижать себя. Ты не так уж и уродлив.
– Неужели?.. – Он улыбнулся. Она мягко, увещевающе провела рукой по его щеке. – Я не имел в виду свою внешность. Мне трудно... – Он остановился. Он не властен над ее любовью, он не может управлять ею – но говорить ей об этом незачем.
– Я действительно тебя люблю. Я это говорю не просто так.
Он кивнул и поцеловал ее.
– Пошли в кровать, – пробормотал он, уткнувшись в ее теплые волосы.
– Я хочу заказать китайские блюда. Потом мы можем этим заняться.
– Сейчас
Она, смеясь, оттолкнула его.
– Давай продлим удовольствие. Приятное ведь можно отложить на потом – с тем чтобы предвкушать его.
Он вдруг почувствовал себя отвергнутым и насупился.
– Я пойду в душ, – сказал он, скрыв обиду. Если бы она действительно его хотела, она не стала бы противиться. Оставив ее размышлять над меню их китайского обеда, он ушел в спальню и разделся.
Стоя в облаке пара под теплыми струями воды, покалывавшей его кожу, он почувствовал себя лучше. Вода как будто смывала разочарования, проблемы, страхи... Хотя мысли его все время возвращались к клинике. Он отлично понимал, сколь важно это открытие. Но вот что будет дальше? Предстоит огромная работа, и Сара уйдет в нее с головой... Никогда еще любовь их не казалась ему такой хрупкой – и такой невыразимо важной. Для него.
Какая‑то тень появилась за занавеской. Мгновение – и вот уже Сара скользнула к нему под душ, и снова он почувствовал себя счастливым. Вода зашумела, заскользила по ее дивной фигуре, побежала по изгибам, струясь между изящных выпуклостей, капая с сосков.
– Мне показалось, что тебе потребуется некоторая помощь, – сказала она, скромно потупившись, и взяла мыло и мочалку.
Она все же пришла к нему. Он чуть не рассмеялся вслух, но вовремя спохватился и радостно позволил втянуть себя в знакомую игру, которой они любили развлекаться в душе.
– У меня только одна часть грязная.
– Какая? – Она произнесла это чопорно, подняв брови, с пылающим лицом.
Он прикрывал себя руками, как фиговым листком. Теперь он их убрал.
– О! Похоже на колбасу.
– Не хочешь отведать?
– И замочить волосы? Ни за что в жизни. Я, впрочем, ее помою, поскольку ты говоришь, что она грязная.
Оба наслаждались необыкновенно. Она мыла его медленно, уделяя особое внимание самым чувствительным местам и сохраняя при этом на липе выражение полнейшей непричастности к происходящему. Когда же он стал мыть ее, касаясь всего тела, ощущая под руками жизнь ее плоти, ему показалось, что он перенесся в сказку.
Лицо ее раскраснелось, глаза искрились. Он знал, что она отчаянно возбуждена, и решил ее подразнить.
– Ты заказала китайские блюда?
– Конечно. О черт! Полагаю, нам придется подождать.
– Серьезно? – Подойдя к ней, он поднял ее и, прижав к себе, откинулся назад.
– Том, не надо. – Но она не сопротивлялась. Ей наверняка было страшно – вдруг он потеряет равновесие, если она станет бороться. – То‑о‑м... – Он вонзился в нее стоя, широко расставив ноги, обхватив ее за талию. Ее ноги болтались в нескольких дюймах от пола. – Том, сумасшедший, опусти меня!
– Сейчас принесут китайскую пищу.
– О, Том...
Он больше не мог терпеть. Он поставил ее на ноги, но лишь потому, что невозможно удерживать эту позу достаточно долго, чтобы довести акт до конца.
– Марш в постель, – хрипло выдохнул он. Она побежала к кровати.
– Том. – Она коснулась ладонями его щек. – Никогда не думай, что я тебя не люблю. – Она жадно его поцеловала и притянула к себе. Вначале медленно, затем все ускоряясь, все более яростно и нетерпеливо, они неслись вперед, к одной им видной цели, неслись упрямо, неумолимо, пока Сара наконец не закричала, широко распахнув глаза и вонзив ногти ему в спину. Он растворялся в ее горячей влажной плоти, в мерно вздымавшихся волнах прилива, бездумно выкрикивая ее имя и страстно стремясь к ней.
Ибо барьер оставался.
Лежа теперь рядом, он взглянул на нее:
– Сара...
– Ш‑ш! – Раздался короткий смешок, и она чмокнула его в нос. Но и она ощущала этот барьер, об этом говорили слезы в ее глазах. – Том, я люблю тебя.
Что толку в бесконечном повторении одного и того же! Так бездарные колдуны бормочут свои магические заклинания, надеясь на чудо. Он хотел спросить, потребовать, чтобы она сказала ему в конце концов, чего же им не хватает. Ужасно больно думать о том, сколь много отдают они друг другу, взамен получая... что? Радость общения – как в постели, так и вне. И все это прекрасно, но, раз уж они любят друг друга, почему ни один из них по‑настоящему в это не верит?
Том почувствовал облегчение, услышав звонок в дверь.
– Мы вовремя закончили, – сказал он. – Вот и еду принесли.
– Нам следовало бы подождать...
– Мы не могли.
Рассмеявшись, она встала и накинула халат.
– Где твой бумажник? У меня нет ни цента.
– В брюках. – Он смотрел, как она роется в одежде на полу, берет деньги. Взяв у посыльного коробки, она все расставила на столе в их небольшой столовой. Он последовал за ней, решив пренебречь одеждой. Они проголодались и съели все до крошки, несмотря на то что она, как обычно, заказала чересчур много.
Том замерз, надел халат. После обеда они безуспешно старались занять себя телевизором
– Ты что‑то притихла, – сказал он наконец. Он ощущал какой‑то неясный страх – боялся нарушить молчание. Но еще больше боялся он продлить его.
– Я думаю о лаборатории, – ответила она, подняв колени к подбородку и обхватив их руками. – Думаю о том, что же, Бога ради, могло случиться с этим резусом.
– Даже сейчас?
Она взглянула на него изумленно.
– А почему бы и нет? Мы же закончили заниматься любовью, разве не так?
– Как скажешь.
– Том, ты же знаешь, я всегда... готова. Даже и не думай, что это не так.
– Я знаю, я слишком приземлен.
– Да, но это не значит, что я не рада твоей любви. Мы просто уже закончили. Естественно, мне бы хотелось поговорить о лаборатории. Это ведь моя другая жизнь. И если Хатч...
– Да что Хатч! Он у меня в руках. И потом, твоя работа имеет такое невероятное значение, что он уже ничем не сможет помешать. Ты получишь свои ассигнования.
– Надеюсь.
– Поверь мне. Все будет так, как раньше, я все сделаю.
– Я верю тебе. – Она скользнула к нему – он сидел, облокотившись о спинку дивана, – и пристроилась рядом, склонив голову ему на плечо. – Верю во всем и всегда.
В ее словах звучала такая искренность, что страхи его почти исчезли.
– У тебя есть все основания мне верить, – сказал он. – Я бы скорее умер, но не допустил бы твоего провала.
Она поцеловала его руку.
– Это самое прекрасное, что в тебе есть. Ведь каждое твое слово – правда.
И в тот момент он в этом не сомневался.
– Это так, – сказал он.
Они сидели молча, тесно прижавшись друг к другу. Было тихо, лишь с улицы время от времени доносились отдаленные звуки сирен, автомобильные гудки да вздохи ветра.
– Мне кажется, в последнее время мы как‑то избегали говорить о лаборатории, – наконец сказала Сара. – По крайней мере, я.
Том совершенно четко понимал, что она имеет в виду. Лаборатория была местом смерти. Он молча кивнул.
– Я все еще не могу в это поверить. Что могло стать причиной столь внезапного разложения? И оно произошло так быстро! Даже смотреть было страшно.
– Это будет великое открытие, Сара. Огромный рывок вперед.
– Вперед – но куда? Ведь под конец – перед смертью, я имею в виду, – эта обезьяна превратилась в совершенного зверя, я таких никогда и не видела. Том, та ненависть, что горела в его глазах, – это ведь ненависть даже и не зверя. Но и не человека. Это было что‑то чуждое, что‑то такое, что выходит за пределы наших знаний, наших переживаний. Это ненависть, которую испытывает чудовище ко всему нормальному.
– Тебе не кажется, что ты фантазируешь? Она мотнула головой.
– Я превратила эту обезьяну‑резуса во что‑то совершенно дикое. И вряд ли это только мои фантазии.

* * *

Сон отпустил Мириам в три часа утра. Она снова Спала в комнате на чердаке, заперев дверь. Она открыла глаза. Полнейшая темнота окружала ее – чего нельзя было сказать о тишине. Со всех сторон доносилось поскребывание, шепот, неустанное шевеление. Страшно даже представить, как они сидят в своих сундуках, так близко от нее... А она здесь Спала! Она поскорее включила свет.
Но ни свет, ни крепость сундуков – ничто сейчас не могло успокоить ее. Она поспешила выбраться из комнаты, прошла чердак, ступила на лестницу... И остановилась, чтобы прислушаться. Прежде чем идти, надо определить, где Джон.
Мириам обладала тонким слухом. Вне всяких сомнений, в доме его нет. Печь в подвале еще не остыла, а он снова пошел на охоту. Она взглянула на часы. И восемнадцати часов не прошло, как он схватил этого ребенка из местных. Скоро он иссохнет, станет легким, хрупким – как бумага, – и она сможет легко справиться с ним.
Мириам надеялась, что он будет осторожен. Это первое правило выживания – хватать лишь тех, кого не разыскивает полиция, иначе полиция никогда не прекратит поиски. И более чем глупо в эти времена хватать детей.
Она спустилась в библиотеку и открыла панель в стене, за которой находилось управление ее охранной системой. Датчики по периметру функционировали, но электростатические щиты были выключены. Она их включила. Он сделает ошибку, если попытается войти в дверь, – удар тока на некоторое время лишит его сознания, и она сможет наконец сделать то, что должно быть сделано.
Затем она достала бумаги, полученные от агента по найму, информацию о здании Эксельсиор‑Тауэрс. Она тщательно рассмотрела план квартиры – такой же, как у Сары Робертс, – запоминая расположение комнат.
Следующим шагом проникновения в жизнь Сары должно было стать прикосновение. У людей чувство прикосновения атрофировалось. Они называли это экстрасенсорным восприятием, ошибочно полагая, что это способность читать чужие мысли. Но это скорее было способностью сочувствовать, делиться эмоциями. Прикосновением можно передать любовь и можно – если контролирующий партнер этого хотел – пробудить ужас.
Чтобы пробудить чувствительность Сары к прикосновению, необходим был близкий физический контакт, такой, который возбудил бы ее. Мириам сложила чертеж и еще раз прокрутила в уме план проникновения в здание. Трудно будет только в квартире, но это вопрос всего лишь нескольких минут, а так – все довольно просто.
Мириам пошла пешком, не желая подвергаться риску, который неизбежно влечет за собой поездка на такси или в автобусе: водитель мог ее запомнить. Несчастный случай в это время дня маловероятен, а что касалось грабителей, то они ее не волновали. Иногда она даже пользовалась ими, дабы утолить голод. Человек редко представлял для нее угрозу – по крайней мере физическую.
До восхода оставалось ровно два часа и четырнадцать минут, но светать начнет минут на двадцать раньше. Она шла быстро – черная шляпа, черный плащ – нужно успеть вернуться домой до рассвета. Она шагала по темным лужам. Дорога займет полчаса. Пятнадцать минут – на то, чтобы пробраться в здание. Еще минут пятнадцать останется на пребывание в квартире. Время слегка поджимало; на обратном пути ее мог застать рассвет. Она прошла под мостом Квинсборо, свернув с Саттон‑Плейс, и двинулась по Йорк‑авеню на север. Дома словно проносились мимо нее. Мелькнул вдалеке чей‑то расплывчатый силуэт и исчез. Она шла мимо темных магазинов, запертых дверей, припаркованных машин. Хотя воздух был неподвижен, облака быстро неслись на север, задевая городские шпили. Надвигалась еще одна гроза, на сей раз с юга.
В эти «надежные» здания на самом деле проникнуть было очень легко – ей не пришлось долго раздумывать над этой проблемой. В конце узкой аллеи располагался служебный вход. Дверь, естественно, была заперта, но Мириам уже имела дело с такими замками.
Ступив в круг света перед дверью, она склонилась к замку, и вскоре послышался щелчок. Она вошла в котельную. Там было темно. Держа руки перед собой на уровне глаз, чтобы не наткнуться на низко расположенные трубы, она осторожно двинулась вперед, прошла зал и оказалась в самом подвале. Здесь горел яркий и резкий свет. Она поднялась вверх на несколько этажей – вызов лифта из подвала в этот час несомненно возбудил бы подозрения охранников. Она решила, что четвертый этаж расположен достаточно высоко, чтобы не возбудить подозрения, и вызвала лифт оттуда.
Поднявшись на этаж, где находилась квартира Сары, она сразу открыла дверь на пожарную лестницу, чтобы не шуметь потом, если придется ею воспользоваться. В коридоре стояла тишина. Ее шаги были чуть слышны – она шла по ковру – и тень ее то двигалась впереди, то за ней, когда она проходила под лампами на потолке.
Прижавшись к двери квартиры, она достала свою отмычку для цилиндровых замков – трехдюймовый отрезок струны номер два от пианино. Закрыв глаза, она вставила струну в замок, подняв ключевую заслонку и крутя цилиндры. Этот замок был посложнее, чем грубый механизм на двери служебного входа. Она могла вспомнить по памяти какую угодно модель любого типа замков, используемых в Соединенных Штатах. С некоторыми из них ей пришлось бы повозиться, но лишь немногие могли ее остановить. С этим она справится достаточно быстро.
Она сунула кредитную карточку в щель между дверью и косяком и отодвинула язычок замка. Дверь чуть приоткрылась, и она закрепила кредитную карточку с помощью липкой ленты. Еще один кусок струны – на этот раз номер шесть, потолще, – потребовался для того, чтобы зацепить им задвижку и оттянуть ее.
Она сразу же исчезла из коридора, не забыв убрать липкую ленту, чтобы ее не мог заметить никто из проходивших мимо. Она следовала своей давно уже установившейся процедуре проникновения в жилое помещение. Сначала она крепко зажмурилась и прислушалась. Услышала дыхание слева. Это, должно быть, Сара и Том в своей спальне, находившиеся, судя по дыханию, в третьей стадии сна. Она научилась это определять по книге Сары. Затем она осмотрелась. Пока глаза ее были закрыты, они привыкли к темноте. Она заметила стул на пути возможного быстрого отступления через гостиную, заметила лежавший на полу в коридоре лабораторный халат. Это была простая квартира с одной спальней, гостиной и изолированной столовой. Сара и Том здесь одни, в чем Мириам убедилась еще раньше.
Затем последовала последняя проверка: на запах. Она сделала глубокий вдох, ощутила слабые запахи китайской кухни, вина и потных тел. Они пировали и занимались любовью.
Она двинулась к спальне, задерживаясь через каждые несколько шагов. Необходима была абсолютная осторожность. Ошибку будет уже невозможно исправить. Она знала о Саре Робертс почти все, вплоть до ее роста и веса. Но у нее не было времени изучить привычки Сары. Тома Хейвера она представляла себе еще более туманно. Она надеялась, что имеющейся у нее информации хватит для выполнения намеченной цели. Том ей ни к чему, в нем не было тех глубоких инстинктов, которыми должен обладать истинный хищник, но с ним все равно придется иметь дело. Подобно многим другим, он агрессивностью лишь прикрывал свою внутреннюю мягкость. Достигнув двери, она ощутила мощный мускусный запах человеческого секса. Их любовь была энергичной, полной страсти. Она чертыхнулась. Сара нужна ей для другой любви; присутствие Хейвера представляло собой несомненную помеху.
Мириам подошла к кровати, села рядом и стала задумчиво рассматривать свою жертву. Та напоминала ей спелое яблоко. Очень осторожно Мириам отодвинула одеяло, открыв соблазнительные женские формы. Ей страстно хотелось высосать из этого тела всю жизнь, и, еле сдерживаясь, она пригнулась, вдыхая его острый, влажный запах, прислушиваясь к его легким звукам: дыханию – вдох, выдох – медленному биению сердца, легкому движению грудной клетки. Том Хейвер, лежавший рядом с Сарой, пошевелился, но это ничего не значило. Сон его оставался непотревоженным, как и раньше.
Чтобы начать прикосновение, которое должно было войти в сны Сары, она взяла ее руку, свисавшую с кровати, и пробежала губами по тыльной стороне ладони, слегка целуя ее и проводя по ней языком. Сара сделала долгий вдох. Мириам остановилась на некоторое время, затем приблизила свое лицо к липу Сары и стала дышать ее дыханием, ощущая его острое тепло, мешая его со своим собственным дыханием. Сара шевельнула головой и застонала. Мириам положила руку на ее правую грудь, подвигала ладонью по соску, пока он не напрягся. Она сжала сосок двумя длинными пальцами, и Сара изогнулась, откинув голову назад. Рот девушки безвольно приоткрылся. Мириам накрыла его своим ртом, с крайней осторожностью коснувшись своим языком языка Сары. В таком положении она провела целых полминуты, ощущая слабые движения языка девушки, говорившие о ее бессознательном возбуждении. Мириам отстранилась и снова прислушалась. Том все еще находился в третьей стадии сна. Сара же была на грани пробуждения, ей что‑то снилось, слабые звуки срывались с ее губ. Мириам безумно тянуло к ней, своим мысленным взором она почти что видела ее пылающие страстью сны.
Вскоре сон Сары вновь стал глубже. Медленно, мягко Мириам скользнула руками по ее бедрам и раздвинула ей ноги. Быстро, готовая к немедленному отступлению, она наклонилась и поцеловала горячую, благоухающую плоть, нажав языком один раз посильнее в том месте, где Саре это должно было быть приятнее всего. Сара выгнула спину и вскрикнула, и Мириам сразу же отступила в гостиную.
Сердце ее стучало. Она бросила быстрый взгляд на входную дверь. Спустя некоторое время они успокоятся, и она сможет уйти. Но не сейчас Малейший звук насторожит их обоих.
– Том? О...
– Да?
– О, я люблю тебя...
– М‑м‑м.
Раздался скрип, кто‑то из них изменил положение тела. Мириам прикоснулась теперь к мозгу Сары, очень чувствительному из‑за недавнего контакта их тел. Она ощутила вспышку искрометной страсти, которую она в ней пробудила, и... некоторую озадаченность.
– Том? Ты не спишь?
– Если ты так считаешь.
Внезапно в гостиную ворвался луч света, ударил Мириам в лицо. Она мгновенно шагнула в тень. Эта дурочка включила лампу у кровати. Мириам отшлепала бы ее, если в могла.
– Я как‑то ненормально себя чувствую. Мне приснился странный сон.
– Сейчас четыре часа утра...
– Мне что‑то нездоровится.
Сара встала и прошла по коридору, включив еще свет в ванной. У нее оказалась красивая фигура. Мириам не думала, что ее тело так ей понравится. Она чувствовала ее голод – голод плоти, жадной до телесных удовольствий, – и это ее весьма устраивало. Приятнее находиться с людьми, которые не могут контролировать свои страсти, – их легче держать в руках.
Она смотрела, как Сара сидит на унитазе, опершись локтями о колени и подпирая ладонями подбородок, хмурый взгляд устремлен в стену. В люминесцентном свете Мириам ясно видела краску возбуждения на ее лице.
Спустя какое‑то время Сара расставила ноги и провела рукой по животу вниз... Колени ее то судорожно сдвигались, то раздвигались, пока одна рука с силой терла влагалище, а другая поглаживала грудь.
Из темноты, в шести футах от нее, Мириам неутомимо прикасалась к ней, с силой посылая в сознание Сары образы женской плоти, гладкой, манящей плоти, заставляя ее корчиться от жажды, пока, наконец, Сара не откинула голову назад, шепнув: «Поцелуй меня». Затем она сгорбилась и в халате, накинутом на плечи, поспешила обратно в кровать, к Тому.
Так вот что скрывалось под блестящим умом и независимостью! Голод – дикий, неудовлетворенный голод: ей нужен был поистине страстный любовник. Мириам гордилась собой – весьма удачное начало. Теперь, когда пробудилась ее истинная натура, голод Сары будет расти – прекрасный, как цветок, неотвратимый, как рак, – пока вся жизнь ее не покажется ей бессмысленной.
Тогда Мириам придет к ней, и Сара ощутит то же, что чувствовали они все: что она встретила самого чудесного, самого лучшего друга в своей жизни. Джон говорил это много‑много лет назад, стоя голым в пустом бальном зале своего родового замка, среди истлевших шелков, дрожа от налетавших сквозь оконные проемы порывов ветра с болот. «Мириам, с тобой я чувствую себя так, словно наконец вернулся домой».

* * *

Сара проснулась как раз перед звонком будильника. Зная Тома, она не притронулась к часам. Он закрыл голову подушками. Сбросив одеяло с них обоих, она встала и начала одеваться, оставив его одного сражаться с будильником.
Примерно секунд через тридцать он, не глядя, протянул руку и выключил его. Затем, издав горестный стон, сел на кровати. Они пили вино, и была еще острая китайская еда... И беспокойная ночь.
Накинув кое‑что из одежды, Сара прошла на кухню и поставила на плиту кофейник. Все так обыденно: шипящий старый кофейник с почерневшей ручкой, коробочки от китайских блюд, сваленные в раковину, гудит холодильник и в кухонном окне воет ветер. Мысли ее внезапно перескочили на бередящее душу воспоминание, яркий образ, – все, что осталось от сновидения.
Ее встревожило то, что во сне она испытывала такую тягу к женщине. Она ничего не помнила, кроме этого образа: гладкое гибкое тело, страстные глаза и влажные губы, и еще ее дивный, сладостный запах. Сару передернуло. Она налила себе экспериментальные полчашки кофе. Он все еще был слабым, но ей не хотелось ждать. С чашкой в руке она снова пошла в ванную, чтобы заняться подготовкой к наступающему дню. Это сновидение дало ей, по крайней мере, желание с большей, чем обычно, энергией погрузиться в работу, хотя бы только ради того, чтобы забыть эту чертовщину.
– Поспешите, доктор! – крикнула она в закрытую дверь ванной.
– Я хочу сигару, – сказал он, выходя.
– Ну так съешь штучку.
Он обнял ее. Она не совсем поняла его: глаза Тома были одновременно и сердитыми, и любящими. Она отстранилась с наигранным безразличием и пошла причесываться.
– Но я действительно хочу сигару.
– А опухоль во рту ты не хочешь? Хотя сигара, по крайней мере, тебя окончательно разбудит.
– Я люблю тебя, черт тебя побери!
Он всегда говорил это, когда нужно было снять злость добродушным подшучиванием. Любовь все больше казалась Саре лишь средством заполнить внутреннюю пустоту, а для этого надо впустить в себя другого человека. Раздирая щеткой волосы, она думала, может ли быть в этом что‑то большее. Она моргнула: проведя щеткой слишком сильно, выдрала несколько волосков.
– Я тоже тебя люблю, – сказала она быстро, как бы по обязанности. Она вспомнила, как в школе она читала наизусть молитвы, в которые не верила.
Вошел Том, стараясь казаться мягко настойчивым, сексуальным. Он появился в зеркале, приподнял ее волосы и поцеловал сзади в шею. До чего бесчувственным может быть мужчина! Впрочем, она была ему нужна, и уже одно это восхитительно. Они поцеловались, губы его сжимали ее губы. Она ощутила в себе глубокие ответные импульсы, какую‑то тайную радость удачливого вора. Он дрожал, руки его лихорадочно ласкали ее спину. Затем он поднял ее с пола, и она ощутила дикое возбуждение от своей беспомощности, неодолимое стремление позволить кому‑нибудь делать с ней все, что угодно. Кому‑нибудь... красивому.
Отдаваясь ему, она замкнулась в себе. Он отнес ее, легко, как ребенка, на их измятую постель. Когда он опустил ее, она послушно выскользнула из одежды.
– Я быстро, – сказал он с самоуверенностью мужчины, который знает, что его любят.
Кровать ритмично поскрипывала в такт их движениям, но Сара словно отрешилась от происходящего; мысли ее вновь вернулись к тому пылавшему страстью телу из сновидения. И когда воображение ее было вконец захвачено этим сладостным видением, когда она ощутила вкус кожи и мускусный запах этого таинственного существа, привидевшегося ей во сне, она испытала удивительное, редкостное наслаждение. Том поцеловал ее, решив, что взгляд ее широко открытых в удивлении глаз предназначался ему.

* * *

Любовь буквально переполняла Тома. Они уже оделись и сидели на кухне, и все казалось таким простым, таким естественным. Прошлый вечер и это утро уничтожили все его страхи и злость; он пребывал в каком‑то экстатическом состоянии. Если ей что‑то нужно, он ей это даст. Он чувствовал, что они принадлежат друг другу. Ему невообразимо приятно было думать: «Я принадлежу ей». Он смотрел, как она наливает ему кофе, намазывает маслом тост. Он все готов был бросить ради нее – лишь бы представился случай. Собственное благородство приводило его в восхищение. Умопомрачительное доказательство любви. Эта мысль заставила его переключиться на проблемы, с которыми придется столкнуться в клинике. Пора было поговорить с Сарой о Совете директоров. Хотя и с некоторым опозданием.
– Неплохо, если бы ты дала мне что‑нибудь такое, – начал он, – чем бы я мог оперировать на Совете. Например, твое официальное заключение о том, что случилось с Мафусаилом.
– Это ни к чему. Просто прокрути им ленту.
– Ну дай мне хоть что‑нибудь – хотя бы предварительные компьютерные распечатки. Покажи им, что ты напала на какой‑то след.
– Ты ведь знаешь, что у меня есть.
– Сара, твоя работа имеет слишком большую ценность, и нам нельзя рисковать... Надо исключить всякую возможность поражения.
– Другими словами, ты не хочешь бороться. Если Совет тебя не поддержит, если им не удастся переубедить Хатча, ты не вынесешь унижения. Тебе придется подать в отставку, и ты боишься. А я‑то думала, ты уверен в своей победе.
– Я делаю это для тебя, – с несчастным видом сказал он. Лучшего объяснения он не мог ей предложить.
– Доедай свой тост, нам пора двигаться. Кто знает, может, случится чудо, и статистический анализ что‑нибудь выявит. Лучше всего сходить в лабораторию и посмотреть.
Безразличие, прозвучавшее в ее словах, отозвалось в нем болью. Она все еще наказывала его за желание сделать карьеру. И любовь его для нее, очевидно, мало что значила. Она совершенно не понимала ситуацию. Хотя, быть может, это было выше ее понимания. В каждом ее жесте, каждом взгляде и движении он видел сейчас предательство. Она не понимает – или ей все равно? – в сколь рискованное положение он себя поставил, обратившись в Совет через голову Хатча.
Проведя рукой по столу, он сжал ее в кулак.
– Мне давно уже следовало заняться Хатчем. До того, как я встретил тебя.
Она кивнула, даже не взглянув на него.
– Тебе нужно быть осторожным, дорогой. – В ее тоне явно чувствовалась какая‑то фальшь.
Его охватило неудержимое стремление объясниться.
– Если Хатч возьмет верх, мне конец. Других возможностей я не вижу.
– И не увидишь. – Она быстро поцеловала его в щеку, радостно улыбаясь. Слишком радостно. В конце концов, он мог и ошибаться, и ей вовсе не безразлична его жертва, скорее она просто чувствовала себя настолько виноватой, что не могла этого признать. Вероятно, она сама себя обманывала, но ему легче было поверить в это, чем в ее безразличие.
– Давай собираться, – сказал он. – У нас еще куча дел. – В памяти вдруг всплыло прошлое: школьная пьеса, восьмой класс. Выйдя на сцену, он забыл слова. Он помнил свое молчание, помнил, как просветлели лица его завистливых, злопамятных слушателей, когда они поняли, что всеобщий любимчик потерпел провал, помнил восторженный рев и смех, – а он все молчал, не в силах вымолвить ни слова.

* * *

Визит Мириам к Саре Робертс сработал великолепно. Отклик Сары все еще звучал в сердце Мириам. Это было сильное прикосновение. Следующая стадия представлялась гораздо более проблематичной.
Ей нужно встретиться с Сарой, и единственный быстрый способ добиться этого – стать пациенткой Клиники исследований сна. Это будет опасное мероприятие, на такие она не отваживалась уже очень долгое время. Впервые за всю историю человеческой науки ученые получат возможность изучить представителя ее рода. Ведь до сих пор подобные ей существовали только в мифах, в научной же литературе о них не писали ни слова. Что будут делать ученые, пытаясь разгадать ее тайну?
Больше всего она боялась, что ее посадят под замок.
Ее приводили в ужас решетки – даже те, которые окружали обезьяну Сары, ту самую обезьяну, что, умирая, была способна на столь мощное прикосновение. 
Мириам не нравилось ощущение угрозы со стороны людей, а мысль о том, что они будут ее изучать, тревожила ее еще больше. Они могут счесть, что она не имеет человеческих прав, и посадят ее в клетку, как обезьяну.
Огромный риск.
Но только Сара могла решить проблему трансформации, и значит – любой риск был оправдан. Если 6 только Мириам знала, что произойдет с Джоном! Она не стала бы так медлить с Сарой. Тогда бы мог появиться хоть какой‑то шанс...
И при этой мысли печаль объяла ее вновь. И вновь она встряхнулась – ей нельзя предаваться скорби. Ей нужно перестроить свою жизнь. Она будет успокаивать Джона, защищать его, если сможет, – но сходить с ума из‑за его страданий?.. Никогда! Жизнь полна трагедий, мертвым же – их могилы.
Прикосновение подопытной обезьяны Сары, подобно мощной широковещательной радиопередаче перекрывшее эмоциональный лепет города, стало для Мириам маяком. Оно сообщило ей, насколько близко подошла Сара к возможности трансформации и, следовательно, к пониманию ее сути.
Следующий шаг Мириам должен быть тщательно спланирован. Сразу же после успешного прикосновения к Саре она пошла домой и записалась на прием в Клинику исследований сна. И поскольку сердце Сары уже попалось в ловушку, теперь надо было заняться ее мозгом.
Чувство опасности доставляло Мириам даже какое‑то удовольствие, как бывало раньше, когда, например, она охотилась с Джоном на лис. В риске было что‑то воодушевляющее. Воздух безопасности отдает затхлостью – опасность же всегда очищает, Возлюби врага своего, говорил ее отец, – без него никогда не ощутишь ты вкуса победы.
Да, сентиментальное благородство прошлого...
Забудь о прошлом. Иди наверх, переоденься, не то опоздаешь на прием к десяти часам. Она ведь сама настояла, что это очень срочно. «Мы вас запишем на прием, но, возможно, придется подождать».
Для этого случая она надела свой голубой шелковый костюм от Ланвена. Одеваясь, Мириам еще раз продумала свое поведение. Она придет как пациентка, страдающая от ночных кошмаров. Перед тем как заняться геронтологией, Сара специализировалась именно на этом редком заболевании. Даже сейчас она была единственным специалистом клиники в этом вопросе. Три‑четыре таких случая в год – недостаточное основание для того, чтобы кто‑нибудь занимался только этой темой, и отдельной ставки наверняка нет. К ней непременно пригласят Сару.
Сара... Мириам думала о ней: в мятом халате, небрежно накинутом на плечи, дрожащая от страсти, которую она даже и понять‑то не могла. Это будет крайне интересно – посостязаться с таким умным и энергичным человеком, как Сара.
Мириам отнюдь не испытывала пренебрежения к интеллектуальным достижениям человечества. У нее развился живой интерес к науке, и она с немалым любопытством попыталась проследить историю своего рода. Она принадлежала человечеству, а человечество принадлежало ей – как некогда принадлежали друг другу саблезубый тигр и буйвол.
Придав завершающие штрихи своей внешности, Мириам удовлетворенно улыбнулась – она выглядела достаточно красивой, слегка усталой, а глаза казалась очень грустными.
Чрезвычайно грустными.
Время шло, его невозможно было остановить. Если бы только... но нет смысла думать об этом. Джон – конченый человек. Конченый... Какая издевка звучала в этом слове!
В дверь позвонили. Посмотрев в глазок, Мириам увидела мужчину в униформе. Шофер появился, как и было ему указано, в 9.35. Когда она хотела проехаться по городу, она пользовалась обычно лимузином. Ее собственный автомобиль был для этого не слишком удобен, а брать такси небезопасно – она ездила на такси только в случае крайней необходимости.
Выйдя из дома, она с одобрением взглянула на темно‑синий «Олдсмобиль». Чертовски глупо было пользоваться более претенциозными моделями – они привлекали излишнее внимание. Водитель – молодой, ясноглазый и трезвый – открыл для нее дверь. Она застегнула ремень и откинулась на сиденье; дверь она, естественно, захлопнула, но пальцами слегка касалась ручки – вдруг придется быстро выходить из машины. Осмотревшись, она пришла к выводу, что эта модель гораздо безопаснее других и здесь меньше вероятность взрыва при ударе сзади. Водитель завел мотор. Она сидела расслабившись, готовая, однако, к любым неожиданностям. Поездка оказалась очень приятной; она поймала себя на мысли, что завидует тем, кто может позволить себе все время передвигаться таким образом.
В Медицинском центре было полно народу. Мириам поднялась в набитом лифте на двенадцатый этаж, стараясь удерживать дыхание, чтобы не чувствовать человеческий запах. К несчастью, комната ожидания Клиники исследований сна тоже была заполнена людьми. Такое количество человеческой плоти и ее запах – все это страшно нервировало Мириам.
Тем не менее, она стала ждать вместе с другими, перелистывая весьма потрепанный номер журнала «Книжный дайджест». Десять часов. Одиннадцать... Вот уже одиннадцать тридцать.
– Блейлок, – нараспев произнес наконец дежурный. – Стол три, пожалуйста. – Это было единственное подобное заведение в городе. Его перегруженность и безликость говорили о том, что таких клиник должно быть явно больше. Мириам попала к приятному молодому человеку в рубашке, без пиджака, который записал ее фамилию и попросил рассказать о своих проблемах.
Она знала, какое волшебное действие произведет ее упоминание о «кошмарах». С внезапно проснувшимся интересом он внимательно смотрел на пациентку. В большинстве случаев они имели дело с обычной бессонницей и лечили ее, находя способы избавлять пациента от стресса.
Врачи знают, что ночные ужасы в зрелом возрасте – это одна из самых страшных проблем человечества. Мириам могла бы процитировать Сару Робертс: «Ужасы эти всплывают из первобытных глубин памяти, ввергая человека в состояние сильнейшего, неизведанного дотоле страха. По своей яркости и силе воздействия эти ужасы настолько же превосходят обычные ночные кошмары, насколько тайфун превосходит весенний дождик».
– И как часто вас это... беспокоит, миссис Блейлок? – Голос его звучал спокойно, но глаза не отрывались от ее лица.
– Всю жизнь. – Как жаль, что каждое ее слово было правдой! Ее жизнь во время Сна была, вероятно, еще хуже ночных ужасов. Но она уже давно смирилась с этими переживаниями. Они приходили вместе со Сном, и потому должны были служить очищению души.
– Когда это было в последний раз?
– Сегодня ночью. – Она заметила, как лицо его дрогнуло. Ее план работал отлично. Она чувствовала, что миссис Блейлок – Ночные Ужасы станет крайне важной пациенткой.
Затем, чуть подавшись вперед и понизив голос, он спросил:
– Вы можете это описать?
– За мною гнался океан, – сказала она первое, что пришло ей в голову. Пожалуй, этот чудесный ночной ужас здесь будет вполне к месту. Он гораздо приятнее того, который она приготовила заранее, – о том, как ее душат чьи‑то руки.
– Океан?
– Огромные, нависающие черные волны. Они все нарастают надо мной, ревут, сталкиваются, а я бегу, бегу по песку, слышу их позади, они катятся через дюны, и ничто их не может остановить. И в этих волнах плавает акула. Стоит ужасный запах, будто все протухло... – Она почувствовала, как по всему ее телу забегали мурашки, и вцепилась руками в край стола. Она сама удивилась силе своих ощущений. Это перестало быть игрой. Снилось ли ей когда‑нибудь такое? Быть может, это скрывалось за ее сновидениями?.. Быть может, таилось в ней что‑то такое – свернувшееся кольцами, как змея, которая вдруг распрямилась подобно сжатой пружине, выталкивая воспоминания столь ужасные, что страшно было даже помыслить о них?
Она и в самом деле женщина, бегущая от океана... Но также и акула.

5

Было раннее утро. Джон бежал – бежал, как в замедленном фильме, мимо цветущих клумб, мимо тюльпанных деревьев с их бутонами, мимо свежепробившейся травы. Голод – словно живое существо – ворочался в желудке, разрывая его на части. Джон бежал, вытаращив глаза и широко раскрыв рот. Он, должно быть, выглядел отвратительно – развевающийся плащ, грязный синий костюм, вместо ногтей – когти, лицо как у трупа. Люди шарахались от него, дети кричали от страха. Он чувствовал себя отшельником, которого выгнал из укрытия стальной шар подъемного крана, разрушавшего его дом.
Сердце прыгало, стучало глухо, с перебоями. Плечо схватило резкой болью. Он зашатался – и все началось снова: еды, еды‑еды, ЕДЫ‑ЕДЫ‑ЕДЫ... Кашель душил его; он пронесся по Брайдл‑Пат, мимо Иглы Клеопатры и бросился наконец в придорожные кусты.
Он больше не мог идти, легкие горели, сердце выбивало путаную дробь. Это место благоухало горячей, сильной плотью. Каждые несколько минут мимо проносился очередной бегун. Он прислушался к одному из них – легко дышавшему здоровяку. Слишком силен. Затем к другому – этот полегче, но он еще недостаточно устал. Его жертва должна быть совершенно измотана долгим бегом. Вчера маленькая Алиса чуть не одержала над ним верх. А сегодня он еще слабее. Отчаянно цепляясь за жизнь, он стал выуживать крохи прошлого из разрушавшейся памяти – того прошлого, которое казалось ему сейчас лучшим временем всей его жизни, ибо тогда он еще не знал Мириам. Он вспоминал покрытый травой склон в Хэдли, где они с Присциллой лежали ветреным весенним днем, опьяненные медовым ароматом вереска. Облака гонялись друг за другом по небу. Господи, какие чудесные были времена! Этот век утомил его своими скоростями, своими бесконечными драмами – как тихо, как славно было раньше! Давно уже нет старого поместья Хэдли – детский приют построило на его развалинах это странное популистское государство, пришедшее на смену Империи.
Кашель вновь скрутил его. Он почувствовал, что падает, падает назад, почти теряя сознание. Сквозь ветви тюльпанного дерева он вдруг увидел небо. И облака – те же самые облака, как в тот день в Хэдли! «О, Джонни, моя юбка улетела, – крикнула Присцилла, – ветер ее уносит!» И летела над вереском ее пышная юбка из шотландки. Как он тогда бежал! Он бежал наперегонки с ветром по славной, доброй земле, бежал за этой юбкой во всю силу своих юных лет.
Снова кашель... но не его. С трудом поднявшись, он прислушался. На дорожке появилась девушка в пурпурном вязаном костюме; набрав за зиму килограммы, она кашляла и задыхалась, как выскочивший в положение «вне игры» нападающий, когда его останавливает судья.
Он подскочил к ней справа. Она издала на удивление пронзительный для такой тяжелой особы визг.
С деревьев взмыла ввысь стая ворон, их крики эхом отдавались в небесах. Ветер шумел в ветвях, облака проносились мимо. Схватив ее за волосы, Джон откинул ее голову назад и, вонзив скальпель, услышал тихое «чпок», когда тот проткнул грудную мышцу. Он бросился на нее, с отчаянной силой вцепившись ей в шею. Она покачнулась, забилась в его руках и стала звать на помощь. Боль пронизывала все его суставы, но он не разжимал пальцев. Прижавшись ртом к ране, он сосал из последних сил. И жизнь медленно стала наполнять его. По мере того как она слабела, он становился все сильнее, все увереннее. Тело его разрасталось, заполняя обвисшую одежду, на щеках проступал румянец, глазам возвращалась ясность. Крики ее перешли в хрипы, а затем и они стихли; слышен был только легкий шорох сухого, сморщившегося языка и губ – нет, уже не губ, а просто полосок кожи. Тело усохло до костей, с хрустом резко раскрылись челюсти. Руки ее превратились в черные когтистые лапы, кожа натянулась, трескаясь на сгибах, провалились глаза...
Джон отскочил от нее. Легкая, негнущаяся, она упала на землю, как кукла из папье‑маше. Он же раздулся, раскраснелся, глаза полыхали победным огнем. В приступе дикой радости он скакал, хлопая себя по вискам, пока, наконец, не схватил эти бренные останки и не зашвырнул их высоко на дерево, где они, повиснув на ветвях, затрепетали на ветру.
Он заскрипел зубами – голод утих, но не исчез. Без Сна его телу требовалось все больше энергии. Чем дольше он бодрствовал, тем выше становились запросы.
– Мне никогда не потребуется больше, чем я смогу раздобыть, – сказал он вслух, желая проверить, вернулась ли его голосу юношеская звонкость.
Какой чудесный сюрприз! Его голос уже много дней так не звучал:
– О, моя госпожа, – запел он, прислушиваясь к нежным, мягким тонам.
О, моя госпожа, куда же ты ушла? 
Постой, оглянись, – здесь любовь твоя!.. 
И он рассмеялся – смех его звучал глубоко, радостно – и уверенно понесся по дорожке в поисках новой – сильной, лучшей, более насыщающей – добычи.
Позади слышались крики и топот вокруг Иглы Клеопатры. (Мириам всегда смеялась над этой штукой, занимавшей здесь столь почетное место. Она говорила, что египтяне считали его худшим обелиском во всем Гелиополисе.) Его догоняла толпа молодых людей. Справа от него на дороге остановился полицейский на мотороллере; он слез с сиденья и, нахмурившись, стал смотреть туда, откуда неслись крики. Он рысцой побежал вверх по пологому склону к месту преступления. Джон рванул вниз по склону, к нему.
С той силой, что он обрел пару минут назад, он вполне мог сцапать этого рослого молодого полицейского. Едва они поравнялись, Джон грохнул его кулаком в висок, так что полицейский покатился по земле; сигарета вылетела у него изо рта, а фуражка залетела в клумбу с бегониями. Он быстро справился с сопротивлявшимся, чертыхавшимся мужчиной. Через двадцать секунд он уже укладывал останки на мотороллер. К дьяволу осторожность, пусть поломают голову, что с ним произошло. Он уже видел заголовки газет: «ПОЛИЦЕЙСКИЙ ПРЕВРАЩАЕТСЯ в мумию, кого винить – часы с радиоактивным ЦИФЕРБЛАТОМ?»
Теперь он чувствовал себя действительно чудесно. Ему казалось, что он мог бы взлететь над дорогой, над газонами, над деревьями – взлететь и быть свободным.
Другие только думали, что они живые. Но они никогда не знали его жизни! Сердце билось сейчас в идеальном ритме. Слух обострился – ему достаточно было взглянуть на здание, и он слышал звуки, раздающиеся за его окнами. Разговоры, передачи по телевизору, рев пылесосов. И еще он слышал, как поют облака, – а их песня недоступна слуху обычного человека.
С севера и с юга приближались сирены. По дороге пронеслась патрульная машина с мигалкой.
Остаток утра Джон провел в Метрополитен‑музее, слоняясь по залу, где была выставлена одежда, рассматривая старинные платья с турнюрами и сюртуки и вспоминая свою собственную эпоху – эпоху безнадежно потерянную и такую далекую.

* * *

Когда беседа с врачом закончилась, Мириам испытала облегчение. Она уже начинала ощущать необходимость в Сне. Она вернулась домой в том же наемном лимузине. Вечером ей надо будет пройти тест в клинике – они называли его «полисомнограмма». И Сара Робертс, конечно, там будет. Должна быть. Еще бы – ночные ужасы. Если бы им были известны истинные глубины ее страха, они не смогли бы дальше жить. Человечество находилось в пустой середине эмоционального спектра. Мириам жила на его краях.
Шофер открыл ей дверь.
– Вы мне потребуетесь снова в шесть тридцать, – сказала она и стала подниматься по ступенькам. На нее наваливался Сон, строго по графику. Она услышала за дверью слабое звяканье. Телефон. Повозившись с ключами, ворвалась внутрь. Неудобное время для телефонного разговора. Бодрствовать ей осталось совсем немного.
– Мириам?
– Да. С кем я говорю?
– Это Боб.
Мгновение растерянности – затем ее осенило. Они уже несколько месяцев не встречались с Кавендерами.
– А, привет! Давно не виделись. Я едва вас узнала.
– Мириам, Алиса потерялась. Она согнулась пополам, будто ее ударили в живот.
– Давно?
– Мы не видели ее со вчерашнего дня, когда она ушла к вам.
– Она сюда не приходила, насколько я знаю.
– Эми видела, как она входила.
– Она входила сюда? – Мириам подумала о Джоне. Он... нет. Независимо от того, в каком он был состоянии, он бы этого никогда не сделал.
– От вас она обычно возвращалась домой к ленчу. А вчера она не пришла. Мириам задрожала.
– Ее здесь нет.
Ее не было ни в гостиной, ни в музыкальной комнате. О, только не это – только не в печи.
«Не доставляй мне столько горя, Джон, пожалуйста!»
– Я знаю. Я просто хотел вас предупредить. – Он сделал паузу. Раздался какой‑то придушенный всхлип – мужчины ведь не умеют плакать. – Только предупредить, – повторил он. – Я позвоню, если будут новости. – Щелчок положил конец разговору. Трубка, выскользнув из руки Мириам, грохнулась о дубовый пол. Она закрыла глаза. Виски взорвались болью. Холод, какой холод!.. Она выгнула шею, словно пытаясь всплыть со дна моря.
Пальцы теребили платье, Мириам склонила голову. Пробило час. Она испуганно посмотрела на старый циферблат.
В голове стучало: убить Джона, убить себя... Она мотнула головой – она выше этого. Джон беспомощен, его ведут силы, ему неподвластные. Да и у нее не было намерения добровольно расстаться с жизнью.
Постепенно она успокоилась. Новое чувство рождалось в ее сердце. Исчезала жалость – что ей до его страданий, когда он так опасен, так страшен!
Как посмел он схватить Алису! Она принадлежала Мириам, а не ему. И с новой силой в ней вспыхнула ярость. Джону повезло, что его не оказалось дома. Ее не остановили бы сейчас ни ножи, ни пистолеты, ни рвущие плоть когти – она добралась бы до него.
Но ведь он отдал ей всего себя. За ее любовь заплатил он безумную цену. А терял он больше, чем жизнь, и конец его ждал еще более ужасный, чем даже самая страшная смерть. Она не могла себе позволить ненавидеть это... чертово отродье!
Она опять одна.
Во всем мире не было ни одной близкой ей души, ни одного существа, с которым она могла поделиться горем или радостью.
Она устало двинулась к библиотеке – она любила там размышлять в тишине. АЛИСА! Со стоном задернув тяжелые занавеси, она опустилась в кресло за столом. Ровный капельный перестук клепсидры, древних римских водяных часов, был единственным звуком в комнате.
Все свое будущее она связывала с Алисой. Мысль о том, что она может потерять ее, просто никогда не приходила ей в голову. А какие планы она строила!
Она всегда любила свою жизнь, любила с какой‑то жадной радостью. За многие годы она беспощадно стерла из памяти все, что было связано с ее семьей, стряхнула с себя все трагедии и напряженно двигалась вперед. Она видела, как человечество встает из грязи, научилась уважать его, как не смог бы это сделать никто из ее рода, привыкла с интересом предвкушать будущее, особенно сейчас, когда элементы варварства снова входили в человеческую культуру.
В мгновение – дьявольское мгновение! – Джон лишил ее будущего.
Она не могла позволить себе лить слезы, даже по ушедшей любви. Они с Алисой были созданы друг для друга. А теперь вместо этого – дыра. Черная дыра. Холод стоял в комнате. Потемневшие от времени деревянные панели, казалось, зловеще хмурились, сгущая царивший в комнате полумрак.
Она раздвинула портьеры, и свет брызнул ей в лицо; за окном был ясный день – гроза давно прошла, – и ее петунии радостно устремляли головки к солнцу.
Мириам поймала себя на мысли, что видеть не может эту улицу, никогда еще она не казалась ей такой пустой. Она тряхнула головой – Сон вступал в свои права.
Ей не хотелось Спать, по крайней мере не сейчас. Опять будут ужасные сновидения, и никуда синих не деться. Как сможет она это выдержать! Застонав от бессилья, она вышла из комнаты. Тело ее двигалось все медленнее, веки тяжелели. Куда ей пойти? На чердак? Но она уже не успеет...
Пол качался у нее под ногами. Она не могла Спать здесь! Нельзя! Но ей трудно было даже поднять руку... Она вспомнила о подвале. Может быть, у нее хватит сил спуститься.
Медленно, спотыкаясь, пошла она к двери. Было там одно место, неудобное, но безопасное, – только бы Джон забыл о нем; оттуда шел тайный ход к Ист‑Ривер, который они сами построили. Много лет назад при прокладке федеральной автострады его разрушили, сохранился лишь небольшой участок под садом, и туда можно было попасть из подвала. Она надеялась, что найдет нужный камень в полу.
К тому времени, как она туда добралась, мир вокруг сузился, словно она шла по длинному коридору. Она знала, что продолжает двигаться, но тело уже не повиновалось ей.
Она упала на колени, ощупывая пол подвала. Та плита должна качнуться под рукой.
Качнуться... где‑то... Вдруг что‑то твердое и холодное ударило ее в спину. Твердое, холодное и сырое. Она упала на пол.
Лампа прыгала, отбрасывая свет ей в глаза, – корабль качало. Он скрипел, вода фонтаном била между досками обшивки. «Отец?» Лампа упала; маленькая каюта погрузилась в зеленый полумрак. Что происходит? Когда она ложилась, небо было чистым, а ветер лишь изредка хлопал парусом.
Что за ужасные вопли?
Она набросила накидку на свою шелковую тунику. «Оте‑е‑ец!» Корабль качало из стороны в сторону, словно огромное морское чудовище забавлялось, играя с ним. Мириам с трудом добралась до двери каюты и толкнула ее.
Просыпайся! Ты в опасности! 
Дверь... она никак не хотела открываться – но Мириам уперлась в нее всем телом и заставила открыться, и зеленый ад шторма ударил ей в лицо.
Вой ветра царил над грохотом волн. футах в двадцати над головой нависли тяжелые облака. Не было ни мачты, ни паруса, только всю палубу покрывали перепутанные канаты оснастки и обрывки красной ткани паруса. Обнаженные матросы метались в суматохе по палубе. «ОТЕЕЕЦ!»
Сильные руки схватили ее сзади. Он прижал ее к груди и прокричал ей в ухо:
– Корабль обречен! Нам надо спасаться, дочь моя!
– Другие...
– Другие корабли выбросило на Крит. Вулканический взрыв!.. Я не мог предвидеть этого. Взорвался один из островов – должно быть, Тера. Тебе теперь дорога в Рим, о востоке и думать забудь. Греция превратится в руины...
– Отец, пожалуйста, помоги мне, спаси меня! – Она всем телом прижалась к нему, всхлипывая на сбивающем с ног ветру. Он повернул голову.
– Приближается, – сказал он.
Она, скорее, не услышала, а ощутила это – глубокое биение сердца гиганта. Сначала в черном вихрящемся тумане ничего не было видно, затем высоко в небе появилась белая линия. Отец сжал ее так, что она едва могла дышать. Выражение его лица привело ее в ужас – губы скривились, глаза сверкали от ярости.
– Отец, что это – волна? Он только сильнее прижал ее к груди. Корабль начал подниматься, нос задирался все выше и выше. Словно пушечная канонада прозвучала, когда пеньковые веревки, удерживавшие доски, стали рваться; бортовая обшивка с треском расползалась. Из трюма донесся пронзительный свист прорвавшейся воды – и жуткие вопли рабов‑гребцов. Матросы вповалку бросились на палубу. За ними, едва удерживаясь на низкой надстройке, капитан тщетно пытался принести еще одну жертву Нерею, богу штормов.
Корабль поднялся еще выше, он словно взлетал над вздрагивающей, кипящей поверхностью моря. А огромный черный левиафан надвигался на них.
– Нам надо прыгать! Придется плыть!
Он подтащил ее к борту. До этого она плавала только в Ниле, в море – никогда. Но как же это – оно ж их проглотит!
Отец не обращал внимания на ее отчаянные протесты.
Джон придет! Просыпайся! 
Сон держал ее так же крепко, как если бы она была привязана к дыбе.
Бурлящая чернильная вода сомкнулась над их головами. Но даже под водой были слышны звуки – яростные удары разбушевавшегося бога морской стихии.
Ее голова показалась над поверхностью. Она почувствовала, как снова обхватили ее руки отца. Не далее как в десяти футах от них корабль медленно запрокинулся на корму и перевернулся, подняв кучу пены. Еще на несколько мгновений показалось черное днище – и он исчез.
Они плыли вдоль гигантской волны, поднявшейся из моря. И их поднимало все выше. Белая линия превратилась в ревущий водоворот бурунов.
Они быстро приближались. Она видела там рыб, ветви деревьев, деревянные обломки. Она изо всех сил работала ногами, но течение упорно тащило ее вниз. Голову ее словно зажало в тисках, руки беспомощно хватались за воду. Ее вырвало из рук отца. Стало темно и холодно. Какие‑то огромные существа шевелились в глубине, задевая ее своей холодной плотью. Она отчаянно забилась в воде, но мощный поток все тянул ее вниз. Сил уже не было, все тело ее ныло от боли, и ей вдруг вспомнилось, как финикийцы забрасывали камнями ее братьев.
Что‑то дернуло ее за волосы так, что из глаз от боли посыпались искры. Течение больше не властно было над ней – ее поднимало, становилось теплее, светлее – но рот ее мог открыться в любую секунду, и она вдохнула бы воду. Она бы умерла!..
Она стиснула челюсти, зажала рот и нос руками. Возможно, то чудовище, что тащило ее вверх, доберется наконец до поверхности.
И вот она уже барахтается в белой пене, и влажный воздух разрывает легкие. Она слышит рядом неровное дыхание отца.
Это он ее спас.
Буруны были позади. Перед ней расстилалась бесконечная равнина мягко волнующейся воды, а на горизонте, подобно огромной колонне, вздымалось черное облако, разрываемое багровыми трещинами молний. Оно медленно росло – гигантский, указующий в небо перст.
– Отец! – ужаснулась она, стараясь указать ему на облако.
Она сделала круг по воде. Пустынные воды не возвратили ей его взгляда.
– Отец! Отец!
«Пожалуйста, о, боги, пожалуйста, он нам нужен! Смилуйтесь, боги, мы – последние, как нам жить без него! Вы не смеете нас убить – ну не всех же!»
Она крутилась в воде и все звала и звала его.
В низкой волне неподалеку мелькнула какая‑то тень. Она нырнула за голубым отблеском, вне себя от ужаса и горя.
То, что открылось ее глазам, навечно останется в ее памяти – его лицо, разверстый рот, вылезшие глаза... он медленно исчезал в бездне.
«Пожалуйста! Пожалуйста...»
Откуда‑то налетел ветер, подобный дыханию Титана, и море заволновалось.
Соленая вода заставляла ее вновь и вновь рваться к поверхности, к воздуху. Ее отец, ее прекрасный отец – воплощение мудрости, силы – умирал! И она ныряла, искала его так же, как он искал ее, погружалась все глубже и глубже, пока не ощутила ледяное течение – которому отдал он свою жизнь, взамен жизни дочери.
Она была самой старшей, она была нужна сейчас остальным. Оказавшись на Крите – одни, без поддержки отца, едва ли в состоянии объясниться на аккадском, – они будут беззащитны, их уничтожат. Ее жизнь сейчас слишком драгоценна. Она должна сохранить ее – отец, без сомнения, потребовал бы этого. Как ни трудно ей это далось, но она заставила себя забыть о нем тогда.
Обратившись к туманному серому свету поверхности, она поплыла. И сразу же стала обдумывать планы своего спасения. Она была сыта, она Спала ‑ в то утро, когда они отправились в плавание, – ей удастся продержаться еще три‑четыре дня.
Мириам открыла глаза – подземелье, промозглый воздух. Во рту отвратительный привкус – ее вырвало во время Сна. 
Как и всегда, после этого сновидения ее охватила безысходная горечь утраты.
– Я не могла его спасти, – произнесла она в темноту.
– Но теперь уже слишком поздно, не так ли? – ответил ей скрипучий голос. Джон!
Что‑то заблестело у нее перед глазами, а затем она ощутила на горле холодное лезвие.
– Я ждал тебя, дорогая. Мне хотелось, чтобы ты бодрствовала при этом.

* * *

Том взглянул на рекомендацию к обследованию лежавшую на верху стопки. Доктор Эдварде особо отметил этот случай. От Тома по обязанности требовалось рассматривать все допуски на внеочередное обследование. Клиника записывала только на три месяца вперед.
Он позвонил Саре.
– Не хотелось бы тебе заняться одной пациенткой? Дама с ночными ужасами. Она желает пройти обследование.
– Ты с ума сошел? – рявкнула она в трубку.
– У тебя это займет пару часов. Зато подумай, как это будет смотреться на Совете. Блестящий исследователь, настолько преданный своему делу, что не пренебрегает и прежней работой и занимается обследованием пациентов, поступающих в клинику. Тебя можно будет назвать героиней.
– Брось, ради Бога!
– И если вы не нарушите своей клятвы, да будет процветание и хорошая репута...
– Гиппократ здесь ни при чем. Ночные ужасы, говоришь?
– Вот что я в тебе люблю. Ты так чертовски любопытна. В ученом мне такое качество очень нравится.
Последовало мгновение тишины.
– Когда начинать?
– Сегодня в семь тридцать. Она идет вне очереди.
– Да уж не сомневаюсь.
Они повесили трубки. Том чуть не рассмеялся вслух. Сара была такой предсказуемой, он и не ждал ничего иного. Постоянно жалуясь и протестуя, она шла по жизни, работая за троих. Будет неплохо, если она снова пообщается с пациентом – настоящим озлобленным человеческим существом. Ей это просто необходимо.
Он фыркнул, подумав об этом. Откуда, черт побери, мог он знать, что нужно Саре? Она натура сложная, переменчивая – казалось бы, вся как на ладони, а в действительности... Одному Богу известно, что таится в глубинах ее души. Даже Том не ведал этого, хотя и был ее возлюбленным. Единственное, что он мог себе позволить, – это оказывать посильную помощь в работе. Как, например, сейчас
Ему потребовался еще час на просмотр бумаг: одни он пропускал, какие‑то отсылал обратно, требуя дополнительной информации, а несколько рекомендаций – решил он – могут заинтересовать Хатча. Но только не случай Блейлок. Он чувствовал – это для Сары, ей он пригодится. Этот случай был ее по праву. Она написала блестящую работу о ночных кошмарах во взрослом возрасте и создала пару лекарств, которые действовали гораздо лучше обычных снотворных или транквилизаторов. Эта пациентка принадлежала ей по праву. Не было смысла отдавать информацию в лапы Хатча, который просто нашел бы кого‑нибудь другого, лишь бы не дать Саре заработать лишние очки перед Советом.
Когда Сара появилась у него в семь часов, настроение ее было уже гораздо лучше. Обойдя стол, она поцеловала его в лоб.
– Уровни бета‑продорфина у Мафусаила под конец падали как сумасшедшие, – сказала она возбужденным голосом. – Мы на правильном пути.
Он крепко ее поцеловал. Всем телом он прочувствовал приятность этого поцелуя.
– Ты великолепна, – сказал он.
– Пожалуй, я смогу сделать то, чего ты добиваешься, – сказала она, очевидно даже не осознав, что он поцеловал ее. – Мне кажется, можно установить контроль за производством бета‑продорфина. Процесс старения мы не остановим, но это даст нам возможность замедлять его или даже поворачивать назад.
Он во все глаза смотрел на нее. Он был совершенно поражен.
– Что? Что ты говоришь?
– Я на пороге открытия. Я найду к этому ключ. – Мотнув головой, она продолжала: – Проблема здесь совсем не в медикаментах. Мы можем достичь нужных результатов, контролируя глубину сна и температуру тела во время сна. Уже сейчас мы могли бы продлить жизнь среднего индивидуума на десять – пятнадцать процентов. Без всяких там лекарств.
– Бог ты мой...
– Картина начинает вырисовываться. Ты беспокоился насчет Совета – пусть тебя это не тревожит. Я тебе гарантирую, ты победишь в два счета.
Том почувствовал не воодушевление, нет, – облегчение. Он нежно коснулся ладонями ее щек и еще раз поцеловал. И на этот раз она ответила, чуть застонав от удовольствия, и обняла его. Дела никогда не отнимут у него Сару, ведь за всеми делами этого мира – словно за занавесом – всегда стояла любовь, любовь и забота друг о друге. Как близка она была ему в этот момент! Он бы помолился, если в помнил, как это делается.
Он оторвался от нее, вспомнив о пациентке, которую на нее повесил.
– Я действительно сожалею насчет этой пациентки, – сказал он. – Если в я знал об этих твоих планах, я бы никогда... – Она, улыбаясь, коснулась его губ.
– Пациентка нуждается во мне. И лучше врача, чем я, тебе не найти. – Теперь уже он улыбнулся. Что ж, по крайней мере, она не держала на него обиды по этому поводу, как бывало уже неоднократно за последнее время, – а упрямство, с которым она держалась за свои обиды, он переносил с трудом.
Он без слов вручил ей компьютерную распечатку Блейлок.

* * *

Рука Мириам, скользнув с поразительной быстротой к Джону, вышибла нож из его руки. Он сразу же понял, какой ошибкой было ждать ее пробуждения. Ведь все это время он стоял, тупо ликуя, пока она спокойно Спала, и очертания ее тела в шелковом костюме мягко угадывались в темноте. Большой мясницкий нож удобно лежал в его руке, лезвие отточено так, что могло резать глубоко при малейшем прикосновении. Он уже слышал, как нож поет в воздухе, уже чувствовал мягкое «чоп!» от соприкосновения с ее шеей, видел то ужасающее понимание, которое мелькнет в ее глазах – и погаснет.
Рука сомкнулась на его запястье подобно кольцу наручников. Он попытался вытащить руку, выкрутить пальцы. Мириам встала на ноги, схватила его за другую руку и держала их перед собой. Он выворачивался, но она приподняла его над полом Он видел ее лицо в нескольких дюймах от своего – зубы поблескивали, глаза сверкали...
Откинув голову назад, он попытался оттолкнуться ногами от ее живота – но безуспешно, с тем же успехом он мог бы бороться и с каменной статуей. Сердце стучало у него в груди, руки ломило от боли.
– Ты убиваешь меня!
Ее ответ поразил его – так расходился он с ее действиями. Но он был уверен, что правильно расслышал ее слова:
– Я люблю тебя. – Она просила его простить ее и прошипела молитву. Всегда, если предстояло ей встретиться с опасностью, она обращалась к древним богам своего народа.
Она потащила его к дальнему углу подвала. Раздался скрежет – она вывернула рукой одну из плит.
Он все еще пытался понять – но тщетно! – что она задумала, как вдруг она швырнула его, словно ненужную тряпку, в пространство под плитой. Он упал, сильно ударившись, в ледяную воду шести дюймов глубиной. С грохотом, отдавшимся звоном у него в ушах, каменная плита вернулась на свое место.
Полная темнота. Стук капель.
Джона охватило отчаяние. Отсюда ему не выбраться. Она похоронила его заживо!
Он кричал, молотил по плите, снова и снова выкрикивая ее имя. Он царапал холодный камень, пока не сорвал ногти. Смерть ждет его здесь, в этом каменном гробу...
– Пожалуйста!
Стук капель.
Паника. Образы прошлого... Дом. Ясное небо. Весенние лужайки... И с запада – рог охотника.
Руки, вцепившиеся в него, раздирающие его, пытающиеся опустить его лицом в грязную, вонючую воду. Невыносимый, давящий груз. Камни. Камни и крайняя беспомощность.
Сознание покинуло его – но тщетно ждал он блаженного забытья.
Он застыл – холоден, недвижим, – прижав колени к подбородку, носом касаясь поверхности воды. Спина его ныла – тесно давили камни, – и мысли метались, преследуемые мраком Преисподней.

* * *

Сара встретила миссис Блейлок в приемной. До недавнего времени это была обычная для таких учреждений комната ожидания, наводившая уныние на посетителей своими коричневыми стенами и пластмассовыми стульями. Но по настоянию Тома ее отделали по‑другому – так, чтобы пациенты чувствовали себя здесь уютно. Теперь у нее был почти жилой вид – обои пастельно‑зеленого цвета, удобные кресла и далее большой диван.
Сара сразу же выделила Мириам Блейлок. Блондинка шести футов ростом, а глаза... глаза бледно‑серые, почти белые. Взгляд их был так странно, так настойчиво пытлив, что сразу хотелось отвернуться. Она сидела на одном из жестких кресел. Другие пациенты, приглашенные на этот вечер, сбились в кучу у двери, как испуганные мыши.
– Миссис Блейлок, – громко произнесла Сара. Женщина уставила на нее этот свой взгляд и двинулась к ней. Тело ее было великолепно, но такое безмятежное спокойствие сквозило в каждом ее движении, что Сара ощутила не просто физическую красоту, но нечто гораздо большее; этой женщине присуща была какая‑то осторожная грация, она передвигалась не совсем обычно, с абсолютной – и поэтому странной – уверенностью в себе.
– Я доктор Робертс, – сказала Сара, надеясь, что удивление не отразилось на ее лице. – Я буду заниматься вашим лечением.
Теперь Мириам Блейлок улыбнулась. Сара чуть не рассмеялась – так не к месту была эта горячая улыбка. В ней чувствовалась какая‑то безудержная радость, триумф – незнакомые люди так не улыбаются. Сару подмывало сделать профессиональное заключение по поводу такого неуместного поведения но она одернула себя: нужно побольше данных. Она постаралась сохранить в голосе профессиональное безразличие.
– Прежде всего, мы с вами совершим небольшую экскурсию – я покажу вам нашу систему и расскажу о процедурах. Пожалуйста, следуйте за мной. – Она провела ее в аппаратную. Из чувства товарищества Том собирался остаться и помочь ей с аппаратурой. Он сидел развалясь в кресле у одного из операторских пультов.
– Это доктор Хейвер, – сказала Сара. Том повернулся; очевидное изумление отразилось на его лице, когда он увидел миссис Блейлок.
– Привет, – ошарашенно сказал он, не в силах отвести взгляда от нее, и Сару слегка кольнуло: ему не следовало так открыто выказывать свое восхищение.
– Доктор Хейвер объяснит вам нашу систему мониторинга.
– А это не больно?
– Больно?
– Ну, могут быть какие‑либо неприятные ощущения?
Ее голос, казалось, заполнил всю комнату своим страстным, глубоким тембром, хотя была в нем и какая‑то бесхитростная, почти детская, интонация.
– Нет, миссис Блейлок, это не больно, – заверил ее Том. – Вы не почувствуете ни малейшего неудобства. Это устройство создано для того, чтобы обеспечить вам хороший сон ночью. – Том прокашлялся, провел рукой по волосам. – Система считывает и анализирует электрические импульсы, производимые вашим мозгом во время сна. Она называется «Omnex» и является самой современной компьютерной системой подобного типа в мире. По мере углубления вашего сна мы сможем наблюдать за различными его стадиями, а также сможем сравнить ваш сон с теми моделями, что мы разработали здесь, в Риверсайде.
– Да, у нас действительно замечательная система, – с улыбкой заметила Сара.
– И когда компьютер проанализирует полисомнограмму, что вы обычно делаете?
Странно было услышать такой ученый вопрос от пациента. Сару подмывало ответить правду: они сидят и пьют кофе.
– Мы смотрим на графики и пытаемся представить общую картину вашей персональной модели сна. И конечно, мы ищем признаки того, что вас беспокоит.
– То, что меня беспокоит, доктор Робертс, называется ночными ужасами. Вы меня разбудите, когда они придут. – В ее голосе вдруг прозвучали такие просительные нотки, что Саре захотелось ее утешить.
– Я не могу вам этого обещать, но мы будем рядом, если вы все же проснетесь. Давайте спустимся в смотровой кабинет, а затем вы можете провести вечер в гостиной для пациентов или в своей палате, как пожелаете.
В смотровом кабинете Сара с первого же взгляда поняла, что там все приготовлено как надо.
– Снимите блузку, миссис Блейлок. Это займет всего несколько минут. – Сара взяла стетоскоп: предварительный осмотр, конечно, необходим – так можно сразу же выявить возможные отклонения, тревожный признак каких‑либо болезненных явлений.
Повернувшись, Сара была поражена, увидев миссис Блейлок обнаженной.
– О, извините, я не совсем ясно выразилась. Я просила вас снять только блузку.
Мириам Блейлок смотрела ей прямо в глаза. Это был момент, полный напряжения. Миссис Блейлок приоткрыла рот, словно собираясь заговорить. Саре вдруг невероятно захотелось вырваться отсюда.
Не успев даже осознать, что она делает, Сара заговорила сама:
– Что вы хотите?
– Хочу? – Губы Мириам Блейлок слегка раздвинулись в улыбке. – Излечиться, доктор. – Какая‑то недоговоренность чувствовалась в ее тоне, скрытый намек... И эта улыбка... уж не издевается ли она?
Сара смутилась.
– Прошу вас, сядьте сюда, – она указала рукой на стол для обследования. Мириам скользнула к нему и села, опершись сзади на руки. Ноги ее были широко раздвинуты. Веди она себя иначе, это выглядело бы просто непристойным, но женщина, казалось, совершенно отключилась от происходящего.
Готовя пробирки для анализа крови, Сара вдруг поймала себя на том, что ощущает слабый мускусный запах, исходящий от лона женщины. Она повернулась со шприцем в руке. Мириам издала слабый горловой звук и двинула ногой. Шорох кожи по простыне неожиданно взволновал Сару.
– Я возьму у вас кровь на анализ, миссис Блейлок. – Сара надеялась, что голос ее звучал достаточно сухо и корректно. Мириам вытянула правую руку.
Рука была красивой формы, кисть тонкая и тем не менее сильная. Пугающий, чувственный образ мелькнул в голове Сары – образ такой волнующий, что она тряхнула головой, отгоняя видение.
Но когда она стала гладить кожу Мириам, мурашки побежали у нее по телу.
– Я стараюсь поднять вену, – пояснила она, пытаясь взять себя в руки. – Сожмите кулак, пожалуйста. – Она воткнула иглу.
Мириам вдруг издала еще один звук – Сара сразу узнала его. Этот тихий горловой смешок – он всегда вырывался у нее, когда она отдавалась Тому. Услышать его в подобной ситуации, да еще из горла другой женщины – это... это было просто возмутительно! Сара вновь тряхнула головой – ей надо сосредоточить свое внимание на работе. Хотя бы для того, чтобы не проткнуть дыру в руке женщины. Рука миссис Блейлок лежала ладонью вверх в руке Сары. Пот заливал глаза Сары, когда шприц наполнялся. Она стремилась скорее покончить с этим, избавиться от прикосновения миссис Блейлок, хотя оно, бесспорно, было приятным, более того, она испытывала какое‑то странное удовольствие, дотрагиваясь до нее... Но это же ужасно! Опустив глаза, она взглянула на ладонь женщины, машинально обратив внимание на преобладание вертикальных линий.
Наконец шприц наполнился, и Сара смогла его вытащить.
– Не уроните, – заметила миссис Блейлок. Она сказала это как бы между прочим, легко, любезно – но голос ее звучал весьма вызывающе.
Спокойно и уверенно – хотя это давалось ей сейчас с трудом – Сара начала разливать кровь по пробиркам – шесть пробирок для анализа.
– Мне надо вас осмотреть, – сказала она дрожащим, как ей показалось, голосом. – Пожалуйста, лягте. – Она взялась за стетоскоп.
Миссис Блейлок лежала, согнув ноги в коленях и сложив руки на животе. Ее соски напряглись.
Сара застыла на месте – никогда еще не видела она сосков такой идеальной формы. Кожа ее отливала мягким золотистым блеском. Повернув к Саре лицо, она улыбнулась – удивительно нежно – и пробормотала, что готова.
Сара приложила стетоскоп к середине груди.
– Дышите глубже, пожалуйста. – По звуку легкие ее напоминали легкие ребенка. – Вы не курите? – Нет.
– Правильно делаете.
Продолжая исследование, она прослушала сердце спереди, затем, попросив миссис Блейлок перевернуться, прослушала сердце и легкие со спины. В процессе работы к ней вернулось некоторое самообладание. В конце концов, она врач, а это пациент.
Женщины не обладают для нее сексуальной привлекательностью.
– Перевернитесь обратно, пожалуйста. – Она положила руки на левую грудь женщины и мягко прощупала ее до основания.
– У вас не было боли или выделения из сосков в последние три месяца?
Язык миссис Блейлок чуть поблескивал за зубами. И Сара вдруг увидела, как руки Мириам поднимаются и охватывают ее голову. Она не могла даже пошевелиться – изумление приковало ее к месту. Она только беспомощно стояла и думала, что никогда раньше не видела таких светлых глаз. Руки наклонили ее голову вниз, к груди, и губы ее коснулись соска.
Восторг, охвативший ее при этом, был таким сильным, что она чуть не упала на грудь миссис Блейлок. Внутри ее с радостью и благодарностью пробудилось что‑то такое, о чем она раньше не имела ни малейшего представления. Мысленно она кричала себе: доктор, доктор, ДОКТОР! Бога ради, ты не в себе!
Но она поцеловала эту грудь, ощущая ее соленую сладость, наслаждаясь трепетанием соска под ее губами. Миссис Блейлок провела пальцами по ее щеке.
Сердце Сары упало. Это было ужасно. Миссис Блейлок с почти полным безразличием лежала на столе для осмотра.
– Вы бы вытерли лицо, – негромко сказала она. – Вы вспотели, – и лукаво взглянула на Сару.
Сара сполоснула лицо водой и стала вытираться, в то время как миссис Блейлок одевалась.
– Исследование груди – это часть осмотра?
Сара будто приросла к полу. Эта мысль как‑то не пришла ей в голову. Конечно, это не относилось к осмотру. Только анализ крови, легкие и сердце. Щеки ее запылали, она спиной ощущала на себе взгляд женщины.
– Мне казалось, что нет, – заметила Мириам. От Сары ответа и не требовалось, ее молчание было достаточно красноречивым.
Руки миссис Блейлок коснулись плеч Сары и развернули ее. Она притянула Сару к себе и крепко обняла. Сара никогда не испытывала ничего подобного. Властность рук миссис Блейлок привела ее в трепет; волна наслаждения захлестнула ее, и, не в силах сделать хоть малейшее движение, она – в каком‑то туманном забытьи – отдалась на милость этих сильных рук. Женщина легко подняла Сару с пола и посадила верхом себе на колено. Руки ее стали ритмично двигаться, и тело Сары затрепетало в экстазе, скользя по ее ноге.
– Откройте глаза, – сказала вдруг Мириам. Но Сара не в силах была смотреть на эту женщину – стыд переполнял ее.
– Нам придется остановиться, – сказала миссис Блейлок, – не то мое платье промокнет, – и она мягко отстранила Сару. Та скользнула по ее ноге вниз и спустя мгновение уже стояла на полу.
Сердце ее парило в небесах, мысли же были преисполнены стыда.
– Вы покажете мне мою комнату, доктор Робертс?
Пусть бы даже презрение прозвучало в ее голосе – но нет, голос был нейтрально любезен. Ни малейшего намека на ответное чувство, как будто она не заметила того эмоционального взрыва, который испытала Сара.
– Вы будете жить в Секторе «пять‑б», – прокричал Том из вестибюля, когда они появились в коридоре. – Это новые палаты.
– Мне все больше начинает казаться, что это отель, а не больница, – рассмеялась миссис Блейлок. Они дошли до палаты, и Мириам снова начала смеяться. – Так и напрашиваются сравнения! Это скорее похоже на койку в купе поезда.
– Вы можете провести вечер в гостиной для пациентов, – заметил Том.
Сара чувствовала себя очень несчастной.

6

Мириам сидела в гостиной вместе с другими; нарочитый уют комнаты производил тягостное впечатление. Она смотрела на экран телевизора, но голова ее была занята другим. После смерти Алисы цель ее визита сюда стала совершенно иной.
Ей казалось, что ее несправедливо обидели, предали. Никогда еще не чувствовала она себя такой обездоленной, если не считать того дня, когда она выбралась, измученная, без сил, на берег Илиона. Но даже после смерти отца, скитаясь по неведомым землям, она нашла в себе силы перестроить свою жизнь. И намеревалась сделать это снова. Маленькая докторша – вот теперь ее цель. До этого она собиралась лишь использовать Сару Робертс в своих интересах, а затем избавиться от нее. Теперь же планы Мириам изменились.
В какой‑то мере это было неплохо – жаль уничтожать такого человека. Сара умна, добра, и – главное – обладает редкостной жаждой жизни, прекрасной основой для развития голода.
Все это еще предстояло хорошенько обдумать, но как бы то ни было, Мириам была полна решимости трансформировать Сару. Пусть даже этот выбор и грешит недостатками, в любом случае с ними придется иметь дело потом. По крайней мере, для Сары это будет прекрасным стимулом – чтобы решить проблему трансформации. Ее собственная жизнь будет поставлена на карту.
Внезапно раздавшийся за спиной звук заставил Мириам подскочить на месте. Так, должно быть, чувствует себя зверь в клетке с распахнутой дверцей, которая в любой момент может захлопнуться. Стоит Мириам открыться докторше, доверить свою тайну, и все внимание Сары будет безраздельно поглощено ею. Но это опасно. Она уже представляла себя привязанной к какому‑нибудь столу – жертвой безудержного научного любопытства и того факта, что человеческие законы уже не способны будут защитить ее, ведь она – другая. Сара обладала всеми качествами безжалостного хищника. Она – принесшая в жертву науке Мафусаила и, без сомнения, десятки других приматов, – не задумываясь, пожертвует и Мириам. Разумно существо или нет – это, конечно, могло иметь какое‑либо значение для Сары... Но могло и не иметь. Если любопытство Сары и ее коллег будет достаточно сильно возбуждено, то – Мириам была уверена – они не станут колебаться в том, чтобы заняться ею, а то и просто посадят в клетку в качестве подопытного животного для экспериментов «ради блага человечества и научного прогресса».
Мириам приводила в ужас мысль о том, что ее могут посадить под арест и она не в состоянии будет утолить свой голод. Она знала – прекрасно знала! – какие страдания ожидают ее в этом случае. Именно такие страдания скрывались под крышками сундуков у нее на чердаке.
Чем больше думала она о Саре, тем больше убеждалась, что может найти в ней друга – если только не тюремщика. Вся штука заключалась в том, чтобы возбудить в Саре голод до того, как она полностью осознает, что с ней происходит. И тогда голод, подобно красной луне, будет висеть над бескрайними полями ее мозга... Мириам останется лишь собирать урожай.
Слабостью Сары была жажда любви, голос плоти не давал ей покоя. Любая эпоха, любая цивилизация, любое человеческое существо всегда обладали какой‑либо присущей только им предательской чертой: в Древнем Риме – эпоха упадка, в средние века – религия, в Викторианскую эпоху – мораль. Этот же век, полный двусмысленностей, греховный, был гораздо сложнее других. Это был век лжи. Его государства строились на лжи, души людей были воспитаны на ней. Мириам могла заполнить пустоту, которую ложь создает в человеческом существе. Она могла заполнить эту пустоту и в Саре.
Мириам вспомнила дрожание плеч, влажное прикосновение губ к ее груди... Она глубоко вздохнула, закрыла глаза и постаралась прикоснуться к сердцу Сары.
В голове у нее возник образ безлюдного леса. Это и была Сара, отчаянно одинокая, с яростью набрасывавшаяся на работу, лишь бы уйти от скрытой внутри пустоты.
Мириам могла бы подарить Саре то, к чему та так стремилась: возможность заполнить эту пустоту – пустоту, лишенную фактически всякой пели, затянутую, как паутиной, ужасом в ожидании бессмысленной смерти. Этот лес можно было населить смыслом, любовью, целью. Мириам сидела, сузив глаза, глядя внутрь себя. Сара уже отчаялась найти настоящую любовь. Она стремилась к Тому, пытаясь забыться в его объятиях, но прежняя пустота утверждала себя, истина все равно всплывала на поверхность. Мириам могла бы поработать с лесом эмоций Сары. Она хорошо знала свою роль в этом веке: Мириам, Несущая Истинную Любовь.

* * *

Помешивая кофе, Том позвякивал ложкой о кружку. Сара едва могла усидеть на месте – этот незначительный звук ужасно действовал на нервы. То невообразимое (чудовищное!) удовольствие, что испытала она в смотровом кабинете, побуждало ее избегать сейчас любого вида интимности. Том, повернувшись к ней, поцеловал ее в щеку. Она, отпрянув, зашуршала компьютерной распечаткой миссис Блейлок.
– Давай еще раз проверим, как там дела в палате. – Его поцелуи сейчас были ей в тягость, она не могла даже смотреть на него.
– Тебе это так нравится? Мы уже два раза это делали.
– Давай сделаем еще. Мне не нужны никакие проблемы. Я не могу себе позволить провести здесь еще одну ночь.
– Тебя никто не заставлял приходить, Сара.
– Я должна была прийти. Эта женщина страдает ночными кошмарами.
– Ты не единственный врач, который может этим заниматься.
– Я – единственный... – Она остановилась. Сара хотела сказать, что она – единственный человек, который может лечить ее. Но почему? Что в ней такого особенного? Почему, общаясь с этой женщиной, она вела себя как сконфуженный подросток? Она набрала код проверки на пульте оператора. Компьютер мгновенно вывел на экран дисплея результаты работы подпрограмм – электроэнцефалограмма, электрокардиограмма, гальваника поверхности кожи, электрокулограмма, респираторный анализ. Все было в норме. Затем она включила систему внутренней связи и уставилась на экран монитора.
– Все идеально, – заметил Том. – Как и десять минут назад. – В голосе его явно чувствовалась легкая ирония – Тома забавляла эта чрезмерная заботливость. Он положил ей на руку свою большую лапу – обычный для него жест. Сара мрачно посмотрела на нее, ощутила ее вес. С таким же успехом это могла быть и рука статуи. До этого Сара сама хотела, чтобы Том составил ей вечером компанию. Теперь же она пожалела об этом – надо было оставить одного из операторов.
– Мне действительно хочется с этим разделаться, – заметила она.
– Ну что ж, надеюсь – сегодня ей приснится ужас. Ради тебя.
– Том, ты не мог бы сделать мне одолжение?
– Конечно.
– Пожалуйста, не прикасайся ко мне. Он отдернул руку, в глазах сверкнула ярость – и обида.
– Хорошо. А что я такого сделал?
Она сразу же пожалела о своих словах. Зачем, зачем так мерзко с ним обращаться? Но она не могла иначе. Образ Мириам Блейлок пылал в ее голове, затмевая все вокруг. Она пыталась убедить себя, что происшедшее между ними – простая случайность. Она подверглась давлению с ее стороны; она была измотана. И тем не менее, заметь она, что кто‑то другой так себя ведет, она сочла бы это недопустимым. Она старалась с такой же суровостью отнестись и к себе, но как объяснить случившееся? Ведь она прекрасно сознавала, что делает. И ненавидела себя за это.
А он все требовал ответа.
– Дорогая, но что я такого сделал? – с оскорбленным видом вопрошал он.
И ее вдруг потянуло к нему – к слабому запаху «Олд Спайс» от небритого лица, к исцарапанным очкам, сквозь которые никто ничего не смог бы увидеть, и больше всего – к его искреннему желанию любить ее, желанию, давшему трещину.
Она прижалась к Тому, и он обнял ее в ответ, явно не понимая, что происходит, но преисполненный желания принять любое ее объяснение, какое бы она ни предложила ему. Да, она презирала его, презирала ту легкость, с какой различные стороны его натуры использовали друг друга в честолюбивых целях, – но все это отошло на второй план. Этот человек старался любить. Он не очень‑то умел это делать, да и вряд ли когда‑нибудь научится. Он не был достаточно свободен для этого, тщеславная самонадеянность разъедала его доброе сердце. Что ж, пусть будет так. Он, конечно, не сказочный принц, но он – реален. Стоит задеть его, и он обижается. Если ты испытываешь к нему жалость, то этим ты унижаешь его. Но если ты его любишь, что‑нибудь из этого, может, и получится. А может, и нет.
– Пол‑одиннадцатого, и я устала, – сказала она наконец. Ей хотелось опустить занавес и перейти к следующему действию, тем более что из гостиной для пациентов раздалась мелодия звонка. Страдавшим от бессонницы настало время попытаться отдохнуть. Послышались звуки шагов, пациенты расходились по палатам. Сотрудники, дежурившие этой ночью, последовали за ними, чтобы выполнить свои обязанности.
– Мне лучше сейчас установить электроды, – сказала Сара. – Я скоро вернусь. – Она ушла, отведя глаза в сторону, не желая встречаться с ним взглядом.
Мириам Блейлок лежала в своей микроскопической палате в великолепном шелковом пеньюаре, казавшемся здесь совершенно не к месту. Он был розово‑белым, с удивительной вышивкой: цветы, украшавшие его, принадлежали, казалось, далекому прошлому. В этой простой маленькой комнатке он скорее смахивал на музейный экспонат. Как и сама Мириам Блейлок, если уж на то пошло. Тайна сквозила в чертах ее лица; была в нем какая‑то закрытость, непроницаемость, как на лицах со старых фотографий. Это было лицо из другого времени, далекого времени, когда в силу социальной необходимости людям приходилось скрывать то, что лежало у них на сердце.
– Мне снова для вас раздеться? – едва заметная ирония прозвучала в ее голосе.
– В этом нет необходимости, миссис Блейлок. Та села на кровати, широко открыв глаза. Сара, совершенно не к месту, вдруг вспомнила черную статую Изиды в отделе Древнего Египта Метрополитен‑музея.
– Вам... нет необходимости говорить со мной таким ледяным тоном, – заметила миссис Блейлок.
Сара покраснела: она так надеялась, что принятый ею профессиональный тон создаст необходимую дистанцию между ними, но Мириам воспользовалась им, чтобы достичь совершенно противоположного эффекта, – для создания доверительной атмосферы. Сара с трудом перевела дух и в довершение своих бед неожиданно почувствовала запах – в комнате стоял тяжелый, резкий, сладковатый аромат; было в нем что‑то на редкость вульгарное... и притягательное.
– Я прикреплю электроды вам ко лбу, к вискам и вокруг сердца. Это не больно, и электрическим током вас дергать не будет, – повторяя слова, заученные еще со времен работы в клинике, она находила в этом даже некоторое удовольствие. Она смазала кожу на лице Мириам специальной мазью, установила электроды и зафиксировала их положение липкой лентой.
– Мне придется попросить вас расстегнуть одежду.
Мириам сняла пеньюар, лукаво заметив:
– А рубашку не расстегнуть, она снимается через голову.
– Поднимите ее, пожалуйста. Миссис Блейлок рассмеялась, коснулась запястья Сары.
– Вам не следует так пугаться, дорогая. Это было простой случайностью. Нам и думать‑то об этом больше не стоит. – В глазах ее мелькнул огонек. – Все это совершенно ничего не значит.
Сара вспыхнула, ощутив вдруг какую‑то абсурдную, нелепую благодарность, и едва смогла взять себя в руки, чтобы заняться делом.
– Позвольте я прикреплю оставшиеся электроды, и вы попробуете заснуть.
Миссис Блейлок сняла ночную рубашку. Электроды быстро оказались на своих местах. Сара говорила себе, что это всего‑навсего еще одно женское тело, ничем не отличавшееся от всех других, которые она видела и которых касалась за все время своей работы в клинике. И, закончив, она быстро повернулась, чтобы уйти. Однако миссис Блейлок, подняв руку, схватила ее за запястье. Сара остановилась как вкопанная.
– Подождите. – Это была команда, которой невозможно было не подчиниться, хотя и звучала она мягко, как просьба. Сара повернулась. Несмотря на путаницу электродов, несмотря на свою наготу, миссис Блейлок выглядела по‑прежнему величественной. Она чуть приподнялась на постели. – Ваше поколение не имеет никакого уважения к тому, что священно. – Сара озадаченно взглянула на нее. Чье поколение? Мириам Блейлок была лет на пять моложе Сары. – Я говорю о любви, доктор. Как ни сажай ее в клетку, она все равно вырвется оттуда.
– Да, разумеется...
Очень медленно, с преувеличенным, как у скверной актрисы, смирением на лице, миссис Блейлок наклонила голову. Все это напоминало сцену из дешевой мелодрамы, это выглядело просто смешно – должно было так выглядеть! – но Сара почему‑то была глубоко тронута, ощутив вдруг всю свою жестокость и холодность перед этим чутким человеческим сердцем.
Как смела эта женщина будить в ней такие ужасные чувства по отношению к себе?!
Сара вырвала руку и вернулась в аппаратную. Лишь войдя туда, она поняла, сколь чужда ей эта Мириам Блейлок. Здесь все казалось таким приветливым, знакомым, уютным. В палате же было что‑то... неуловимое, что‑то, странным образом напомнившее ей зловещую атмосферу клетки Мафусаила. Как и там, в палате присутствовал какой‑то мерзкий запах, правда немного другой, сладковатый, – и грубое вожделение, прикрытое мантией величия, но на деле столь же необузданное, как и ярость Мафусаила... Дьявол – если он вообще существует – наверное, безумно красив. Как Мириам" В Мафусаиле же проявилось другое дьявольское начало – Зло. Он вопил от ненависти даже тогда, когда умирал. Но Сара не верила в такое Зло. Единственное Зло, в которое она еще могла бы поверить, таилось в мрачных закоулках человеческой души, где поражение оборачивалось победой, а победа заключалась в том, чтобы закрыть глаза на истину.
– Сегодня ночью ее будут мучить кошмары, это уж точно, – сказала Сара. Она была в этом совершенно уверена. Человек, подобный Мириам Блейлок, ни одной ночи не смог бы провести без кошмара.

* * *

Том пораженно смотрел на экран монитора. Между Сарой и Мириам явно что‑то происходило. Его собственное отношение к Мириам Блейлок уже определилось – ему не хотелось бы иметь такую пациентку. И ему хотелось, чтобы и Сара не ввязывалась в это дело. Не надо ей всяких там психологических сражений, которыми вечно занимаются все эти Мириам во всем мире.
– Просто богатая сучка. Мне она не нравится. Сара кивнула. Том видел, что она расстроена и огорчена. И она стала такой после встречи с миссис Блейлок. Бедная девочка была, по сути дела, совершенно беззащитна. Стоило только надавить на нее, и она теряла всякую способность сопротивляться.
– Ну что, поехали дальше, – сказал Том. Он решил вести себя так, будто ничего не произошло, – тогда, возможно, холодность, которую Сара выказала по отношению к нему, рассеется сама по себе. В конце концов, он заслужил это. Он прекрасно понимал, что удержать ее будет трудно и ему часто придется идти на уступки, – ведь любовник из него скверный, да и другом он был ей отнюдь не всегда, – но ему так хотелось доставить ей радость, и он готов был отдать Саре все, что имел.
Сара прислонилась головой к его плечу.
– Ты стал ужасно лаконичен... Благоприятный случай – Том чуть было не дал волю рукам.
– Я тревожусь о тебе, дорогая. Ты, кажется, расстроена.
Сара кивнула на экран монитора. Мириам лежала, читая журнал.
– Да.
– Что тебе в ней не нравится? – Он вспомнил о приглушенном разговоре между ними, о том, как они держались за руки.
– Она... просто какое‑то чудовище, – даже не знаю, как сказать. Есть в ней что‑то ужасно странное, чуждое... Помнишь, какой смысл вкладывали древние в слово monstrum? 
Том улыбнулся.
– Монстр. Чудовище.
– Не только. Это еще и нечто необыкновенное, чудесное. Божественное создание. Неотразимое и роковое.
Том снова взглянул на монитор. Расстояние между богами и женщиной с журналом в руках казалось слишком большим.
– Мне она просто не нравится, – заметил он. – Скучающая, эгоистичная, богатая, слегка сдвинутая, судя по ее одежде. Может быть, коллекционирует какие‑нибудь штучки типа высушенных голов.
Он был в восторге от того, что вызвал смех Сары. Он всегда в таких случаях испытывал облегчение: преподносишь скромный подарок – а он вдруг воспринимается как бесценный дар.
– Иногда, – заметила она, – у тебя бывают удивительные моменты прозрения.
– Благодарю вас, сударыня. Теперь, надеюсь, вместо того, чтобы волноваться, ты обратишь свое внимание на меня и подаришь мне поцелуй. – В ее взгляде наконец‑то промелькнула искорка радости. Сжав ладонями ее щеки, он поцеловал подставленные ему губы.
Неожиданно, с легкой обидой, он осознал, что она смотрит мимо него, на этот чертов монитор.
– Господи, Том, что это она сейчас взяла?
Это была книга, которую Том прекрасно знал.
– Разве ее не было в гостиной для пациентов?
– Ну откуда там взяться моей книге? Конечно нет, она не для пациентов. – Сара в ошеломлении смотрела на экран. – Бред какой‑то! Что за странную игру она придумала?!
Мириам читала лежа, соблазнительно закусив зубами нижнюю губу, в глазах светился живой интерес. Уронив голову на руки, Сара тяжело вздохнула – словно всхлипнула. Том склонился к ней.
– Я слишком устала для игр, – сказала она. – Глупая женщина с ее глупыми играми.
– Милая, почему бы тебе не бросить это дело? Поезжай домой или возвращайся в лабораторию. Я сам разберусь с миссис Блейлок.
– Я должна быть здесь. Я же специалист.
– Здесь много хороших врачей. Я, например.
Сара, выпрямившись, покачала головой.
– Я взялась за это дело, – ответила она, – и не вижу ни одной разумной причины, чтобы его бросать.

* * *

Мириам закрыла книгу «Сон и возраст» и откинулась назад. Кровать оказалась вполне сносной, но еще больше порадовало ее это чудесное ощущение безопасности. Ее собственный дом представлял собой великолепно оборудованное убежище, но круглосуточно работающая больница с большим штатом сотрудников была ничуть не хуже. Не было ни вахтеров, клюющих носом в то время, когда огонь поднимается вверх по лестницам отеля, ни грабителей, болтающихся по коридорам, ни возможности оказаться вдруг словно на электрическом стуле, забравшись в ванну при неисправной электропроводке. Больницы достаточно безопасны для Сна. Даже задвинув плиту над Джоном в подвале, она не чувствовала себя дома достаточно комфортно. Ему еще нужно будет умереть совсем, слишком хорошо разбирался он в охранной системе дома. Она умиротворенно расслабилась. Может быть, она помечтает, как когда‑то, о благословенных лесах прошлых времен – или о бесконечном, многообещающем будущем Неспокойные сновидения чаще всего приходили в тяжелые времена, когда она была напряжена, измотана. В кризисных ситуациях Сон требовался ей каждые двенадцать часов, вместо двадцати четырех. Чем сложнее были проблемы, тем чаще ее отвлекал от них Сон. 
Она забралась под одеяло, ощущая запах накрахмаленного белья, дрожа от восторга при мысли о том, как здесь безопасно, и думая о бедняжке Саре, даже и не подозревающей, что ждет ее. Так глупый мотылек летит прямо в огонь.
Беседа прервалась – пора было заняться делом. Электроэнцефалограф, регистрировавший биотоки мозга, выдавал кривую, которая свидетельствовала о том, что наступил сон.
– Закатывание, – заметила Сара, когда качнулась стрелка электроокулографа У миссис Блейлок закатывались глаза – признак сна первой стадии. Нервно прокашлявшись, Сара отхлебнула кофе. Том не мог ею не восхищаться. Внутри она сейчас просто разрывалась на части, и он чертовски хорошо это знал, но лицо оставалось невозмутимым Вот это профессионал! Появились сбои альфа‑ритма – наступило дремотное состояние. Затем прыгнула стрелка кожного гальванометра и участилось биение сердца.
– Оп! Должно быть, укололась булавкой. На ней есть булавки?
– Может, ее электроды тревожат? Через мгновение окулограф отметил движение глаз слева направо.
– Ну вот, она опять читает.
Сара качнула головой. Тому хотелось хоть как‑то поднять ее настроение.
– По крайней мере, она ценит твою работу. Читает твою книгу.
– Мне бы хотелось побольше о ней узнать, Том. Незаметно подошедший к ним Джефф Уильямс из лаборатории анализа крови кашлянул и сказал:
– Мне не хотелось бы прерывать любовную сцену, дорогуши, но у меня для вас проблема. Вы перепутали кровь.
– Как это перепутали? Что ты несешь?
– Кровь, которую вы дали мне, маркировка 00265 А – Блейлок М. Это не человеческая кровь.
– Именно человеческая. Я ее взяла у этой вот пациентки. – Сара указала на монитор.
Джефф достал компьютерную распечатку.
– Посмотрите, что вышло. Машина очень старалась провести анализ, но здесь кое‑чего не хватает. – После идентификации крови дальше на листе шли нули там, где должны были быть значения составных компонентов.
– Машина сломалась, – заметил Том, возвращаясь к монитору. – Снова засыпает. Еще одна попытка. Приятных сновидений, дорогуша.
– Проблема не в компьютере, доктор. Я прогнал тестовую программу и другие образцы крови вместе с вашим. Вы дали мне не человеческую кровь. Что бы это ни было, машина ее не может проанализировать.
Сара подняла на него глаза.
– Вы знаете, насколько мне помнится, бывали времена, когда анализ крови делали вручную, при помощи одной лишь центрифуги.
– Я сделал это и вручную. Вот что я обнаружил. – Он бросил им листочки с цифрами. – Это не человеческий тип крови, насколько я понимаю. Прежде всего, здесь гораздо больше лейкоцитов.
– Человеческое существо могло бы жить с этим?
– Эта кровь лучше, чем наша. Она очень похожа, но более болезнестойка. Клеточный материал плотнее, в ней меньше плазмы. Для того чтобы перекачивать подобную массу, требуется сильное сердце и могут, конечно, происходить незначительные засорения капилляров, но тот, у кого в венах течет такая кровь, может забыть о болезнях, если сердце у него достаточно сильное, чтобы ее перекачивать. Том указал на экран.
– Вот пациентка, которая прекрасно себя чувствует с этой кровью в своих венах. Перед тем, как делать дальнейшие выводы, я думаю, нам лучше еще раз взять у нее кровь на анализ.
– Конечно.
– Это ее кровь, – резко бросила Сара. – Я не могла ошибиться. – Том моргнул, поразившись свирепости ее тона.
Джефф, должно быть, тоже это заметил, потому сто, помолчав, он мягко заметил:
– Это не может быть ее кровь, Сара. А если это все же так, то она не человек. А я в это поверить не могу.
– Может, это врожденный дефект, или она... мутант?
Джефф покачал головой.
– Во‑первых, мы имеем дело с очень густой кровью. Человеческое сердце могло бы ее перекачивать, но с трудом. Состав совсем другой. Количественные соотношения не имеют смысла. Сара, эта кровь не может быть человеческой. Ближе всего к ней, возможно, кровь одной из больших обезьян...
– Это не от моих обезьян, – сказала она безжизненным голосом. – Я не могла сделать такую ошибку. – Голос ее стал тише. – А лучше бы сделала.
Вместе с Джеффом Сара сходила в палату и взяла еще один образец крови. Миссис Блейлок заснула всего за несколько минут до этого. Когда игла вошла в руку, губы ее приоткрылись, но веки даже не дернулись. Том смотрел на кривые, ожидая признаков того, что сон был потревожен. Но, натренировавшись брать кровь у резусов, Сара все сделала безупречно. Миссис Блейлок не проснулась.
Том собирался уже отвернуться от экрана, но что‑то остановило его. Его вдруг охватило волнение, словно в предчувствии опасности. Ему захотелось, чтобы Сара поскорее ушла оттуда. Когда же она наконец вернулась, он кивнул на кривые.
– Какая‑то ненормальная модель сна... – неуверенно сказала она.
– Я бы сказал, что она находится в коматозном состоянии, если бы не эти выбросы в дельта‑ритме. – Дельта‑ритм свидетельствовал об умственной деятельности на сознательном уровне. – Она похожа на мертвеца, который каким‑то образом сохраняет сознание.
– По альфа‑ритму не слишком ли глубокий это сон? Кривая сильно вытянулась.
– Это могут быть посторонние шумы. Например, мимо проехала машина, а там было включено радио. Такие проблемы у нас бывали и раньше. Слишком низкий уровень сигнала.
– Дыхание почти дошло до нуля. Том, в той комнате так тихо. Очень тихо. Просто мурашки по коже.
– Ну так не ходи туда больше. Он ощутил на себе ее взгляд.
– Хорошо, – тихо сказала она. На этот раз она сама вложила свою руку ему в ладонь, и они пристально посмотрели друг на друга. Слова им были не нужны.

* * *

Лондон: 1430 год 
Желтый свет просачивается сквозь тяжелые занавеси. Она задернула их, чтобы отгородиться от уличного шума и вони. Несмотря на то что сейчас май, с неба капает угрюмый холодный дождь. Напротив, через Ломбардскую улицу, отбивают время колокола церкви Святого Эдмунда, короля‑мученика. Мириам просто готова лезть на стену от сырости, грязи, бесконечно звонящих колоколов – Луллию приговорили к пыткам!..
Она спускается в садик за домом, лишь бы избавиться от звона. Но все напрасно – здесь тяжело отдается в ушах колокольный звон Святого Свизина, что высится за вонючими водами Уолбрука. Крысы разбегаются в стороны при ее появлении. Она тоскливо смотрит на свои любимые розы – шесть кустов уже погружены на корабль, а эти придется оставить. Она всхлипывает на ходу, представляя себе ужасные картины пыток: эта несчастная лежит на дыбе, руки ее становятся пурпурными, наливаясь кровью в железных тисках!
Они слишком задержались здесь, давным‑давно следовало им покинуть Лондон, уехать из Англии. Ведь есть еще места в Европе – на диком востоке, – где такие, как Мириам, и горя бы не знали. Они с Луллией строили планы, мечтали – и все пошло прахом! Луллию схватили и обвинили в колдовстве.
Ведьма – что за суеверный вздор! – Леди, фартинг, пожалуйте фартинг! Она бросает несколько медных монет крысоловам, которые начали вылезать из Уолбрука. Целые толпы их живут, питаясь крысами, у этой сточной канавы. Она видела, как они пожирают крыс сырыми. Она видела, как они выжимают кровь из крыс в глотки своих детей. Она слышала их песни.
Время от времени приходили люди короля и убивали некоторых из них. Но крысоловов не становилось меньше; как крысы, плодились они в погруженных во мрак невежества руинах, называвшихся Лондоном. Все здесь не так. Смерть и болезни свободно разгуливают среди людей. Ночами горят дома, и в шуме дождя слышен грохот рушащихся зданий. Грязь здесь всегда по щиколотку, улицы – сточные канавы, забитые протухшими объедками и рванью. Рынки полны карманников и воров. Ночью появляются убийцы и надрывают глотки психи. И над всем этим висит бесконечная коричневая пелена торфяного дыма. Этот город не грохочет, как Рим, не постукивает, отдаваясь эхом, как мраморные улицы Константинополя, – он громко стонет, подобно зимнему ветру, пришедшему с болот. И время от времени весело цокают копыта лошадей, впряженных в ярко размалеванный экипаж, где покачивается на подушках аристократка в шелках.
Мириам смотрит на солнечные часы: четыре часа прошло уже с тех пор, как забрали Луллию; эти палачи скоро появятся на Ломбардской улице с ужасным грузом в черном муслиновом саване. И Мириам должна быть готова, ибо Луллия «сознается».
Да уж Мириам‑то повидала их, она знала, сколь искусны они в своем деле – в пытках. В сравнении с ним бледнели все другие искусства этого века – с людей сдирали кожу среди радостных толп, а куски плоти разбрасывали вонючим детям в качестве сувениров; жертвы выли, признаваясь в колдовстве или в чем угодно – что бы от них ни потребовали.
Мириам даже представить себе не может глубины своего отвращения. Ночью она с истинным удовольствием ходит по улицам, в тысячу раз более опасная, чем самый шустрый убийца, – более сильная, более быстрая... и умная.
Ее желудок всегда полон. Вернее, был, пока солдаты короля Генриха не стали прочесывать по ночам город.
Они поймали Луллию у обители Святого Братства Крестоносцев, неподалеку от церкви Святого Олафа; теперь она в тюрьме; уличный ребенок, гречанка из Византии – Мириам нашла ее в Равенне, на Портновском рынке близ Императорского дворца, она ткала полотно. Как давно это было! Целую вечность назад. Ее красота поразила Мириам и помогла ей примириться с утратой Эвмена. Когда Рим пал, они переехали в Константинополь, но уехали и оттуда, когда там стали появляться старые, хорошо знакомые Мириам признаки упадка: покинутые кварталы, брошенные дворцы, пожары, продажность власть имущих и дико растущие цены.
Они обосновались в Лондоне – неплохой выбор: много людей, хаос... Когда они приехали, у них не было ничего, кроме одного венецианского золотого дуката и шести бургундских пенсов.
Дукат обеспечил им проживание в течение года. В дальнейшем, чтобы раздобыть денег, они обшаривали дворцы аристократов.
Сотня лет любви и благоденствия промелькнула как сон, в мгновение ока.
Затем Луллия изменилась. Исчезла, испарилась ее молодость. Раньше она утоляла голод раз в неделю, затем – раз в день, а в последнее время – каждые несколько часов. Она неистовствовала ночи напролет, платя дань своему голоду, и тело ее раздувалось от выпитой крови. И ее необыкновенная красота, перед которой мужчины когда‑то склоняли головы, осталась лишь в воспоминаниях. Теперь вид ее наводил ужас, визгливый голос разносился по всему дому, в глазах горела жажда крови. И вот – все кончено; она схвачена, она скрипит зубами и рычит на судей. Мириам буквально неслась той ночью по Ист‑чип к Тауэру – но слишком поздно.
Теперь остается лишь ждать. Она сидит дома, и всюду разбросаны вещи Луллии – Мириам уже просто видеть их не может: ее платья, изношенные туфли, обручи, которые Луллия покупала для волос, они лежат сейчас в маленькой бумажной коробке. Мириам горстями достает из тайника монеты, сыплет их в кожаный мешочек и прячет его за пазухой. От Эбгейта до доков она наймет лодку. Надо бежать, ведь Луллия неизбежно «признается», и Мириам тоже могут схватить, если она здесь задержится. Три дня назад она погрузила свои сундуки на генуэзскую галеру, все – кроме сундука Луллии. Корабль отходит завтра или послезавтра, и она будет на его борту. Но она не уедет без Луллии. Всем им ‑ и себе самой – она обещала надежное убежище, как обещала и хранить им верность.
Место упокоения девушки готово – приземистый дубовый сундук, обитый железом, он стоит сейчас посреди комнаты; свеженатертое дерево слабо пахнет рыбьим жиром.
Если Мириам не сможет убежать, ее сожгут на костре.
Теперь она считает свои монеты – пятьдесят золотых дукатов, три золотых фунта, одиннадцать золотых экю. Этого достаточно, чтобы целый год кормить Чипсайд или на неделю обеспечить кардинала Бофора.
Они идут.
Она прикусывает язык, услышав рев крумгорнов, возвещающий о приближении кортежа. Это должно сработать, должно! 
Если бы только она могла оставить Луллию!.. Но она себе этого не простит. Клянясь своим возлюбленным никогда не оставлять их, она получала право их обманывать. Она выбегает на Ломбардскую улицу и, расталкивая толпу, бросается к коренастым фигурам с телом в черном саване на плечах.
В кулаке у нее зажата горсть серебра. Потребуется по меньшей мере три серебряных пенса, чтобы заполучить тело Луллии, и еще пять‑шесть, чтобы спастись самой. В руке одного из мужчин она видит квиток с развевающимися на нитях печатями – письменный приказ о том, чтобы женщина по имени Мириам, обвиняемая в колдовстве, была со всей поспешностью...
– У меня есть серебро! – кричит она, перекрывая рев труб. – Серебряные пенсы за мою бедную дочь!
– Ого, красавица, нам придется взять и тебя!
– У меня есть серебро!
Здоровяк со свитком подходит и кладет руку ей на плечо.
– Короля не купишь кучкой монет. Стражники остановились. Наступила тишина. Зеваки, затаив дыхание, наблюдают за мольбами Мириам сохранить ей жизнь. Она показывает на ладони два серебряных пенса
– Это все, что у тебя есть?
– Это все, что у меня есть на свете!
– Тогда пусть будет три! – и он хрипло смеется ей в лицо.
– Это все мои деньги, все, что у меня есть! – воет Мириам. Она достает еще монетку и держит все три в дрожащих ладонях.
Их вырывают у нее и сбрасывают Луллию на каменные ступени у дома. Исчезают в толпе глашатаи, уходят стражники, свиток падает в грязь.
Мириам с трудом разворачивает саван. Луллия – ярко‑красного цвета, язык похож на пурпурный, покрытый волдырями цветок, глаза едва не выскочили из орбит.
Они пытали ее кипящим маслом. Эта вонючая грязь покрывает все ее распухшее тело.
И слышится слабый звук, звук рвущейся кожи – когда разжимаются ее кулаки.

* * *

– Это кошмар, – пробормотал Том. Сара как зачарованная смотрела на взлетающие ввысь кривые.
– Я знаю, – ответила Сара с отсутствующим видом. Кровь ее поразила. Том, несомненно, ожидал что обнаружится какая‑то ошибка, но Сара‑то знала, что тот образец, который сейчас анализировал Джефф, только подтвердит невероятное. В мозгу с мучительной навязчивостью звенел вопрос: кто она, кто она? Голова у нее шла кругом, а замешательство грозило перерасти в панику.
– Я ее разбужу. – Том сделал движение, чтобы встать.
– Не надо! Ты... нарушишь запись.
Он смотрел на нее.
– Но она же, очевидно, страдает...
– Посмотри на графики! Ты же не хочешь разрушить уникальную запись. Мы даже не знаем, кошмар ли это. Ей, может, снится что‑то удивительно приятное.
– РЭМ соответствует кошмару высокой интенсивности.
– Но посмотри на дыхание и проводимость кожи. Она же практически находится в состоянии комы.
Сара испытала облегчение, когда Том вновь уставился на мониторы. Им надо быть сейчас здесь, надо сделать эту уникальную запись. Приборы продолжали работать, регистрируя необычную модель сна миссис Блейлок. Сара попыталась собрать данные воедино – дельта‑ритм низкой интенсивности, альфа‑ритм как в состоянии транса. Подобная модель внутримозговой деятельности могла быть только у человека, перенесшего мозговую травму или, возможно, мастерски владеющего техникой медитации.
– Давай проведем зонное сканирование, – медленно проговорила она.
– Ты думаешь, мы что‑то упускаем?
– У нас слишком много нулевых считываний. Тем не менее глаза ее двигаются, словно ей снится сон, и весьма впечатляющий.
– Может быть, это гиппокамп. Если его стимулировать, можно достичь интенсивных галлюцинаторных эффектов. Это и влияет на РЭМ.
– Прекрасная идея, доктор. Но чтобы снять электрические сигналы с такой глубины, нам нужно переместить электроды.
– Давай так и сделаем.
– Тогда это предстоит тебе, Томас Ты же сам хотел, чтобы я не ходила туда одна, помнишь?
– Хорошо. – Он двинулся было к двери, но задержался. – Ты делаешь это лучше меня, дорогая.
– По одному на каждую височную кость и два рядом прямо над ламбдоидным швом. Если не сможем считать данные с такой позиции, потребуется сканирование.
– Каким же образом я доберусь до ламбдоидного шва? Мне придется поднять ей голову.
– Том, она и пальцем пошевелить не сможет, она поглощена своим сном. Она и не заметит, что ты поднимаешь ей голову. – Сара вдруг ощутила неприятную тяжесть в желудке. Одна мысль о том, чтобы снова оказаться рядом с этим существом, вызывала у нее тошноту. У человека мозг не может так работать, и не может быть такой крови.
Том ушел, но на экране монитора он появился нескоро. Он не спешил. Сара смотрела, как он перемещает электроды. Сначала графики шли ровно, без подскоков. Сара подстраивала чувствительность, когда начался весь этот ад. Четыре электрода были подключены к двум разным самописцам, на случай если сигнал от одной области будет лучше, чем от другой. Но это не имело значения: обе иглы вдруг рванулись с места и начали выписывать гигантские волны.
– Господи, помилуй, – поразился Том, вернувшись.
– Повреждение мозга, – сказала Сара. – Определенно оно.
– Если так, то нет никаких серьезных последствий.
Рука опустилась на ее плечо. Откинув голову назад, она увидела Джеффа; оправа его очков блестела в люминесцентном свете.
– Ты была права, – сказал он. – Это причуда природы.
Сара смотрела на женщину в палате, поразительно красивую женщину. Но она также представляла собой и нечто иное, что Джефф назвал причудой.
Иглы самописцев, словно обезумев, прыгали по лентам. Сара вспоминала, что она знает о гиппокампе. Это одна из самых глубоких областей мозга. Если ее подвергнуть электростимуляции, то пациенты подчас в мельчайших деталях заново переживают какие‑либо моменты своего прошлого. Здесь скрыты тайны мышления, здесь таится древняя память – и именно здесь разгуливают драконы и ползают в мрачных глубинах порождения Тьмы. Если из‑за травмы или болезни гиппокамп разрушается, то прошлое человека исчезает, и он обречен жить в состоянии дезориентации, как в случае пробуждения после особенно ужасного кошмара.
Самописцы шуршали в тишине комнаты. Джефф бросил на пульт листок желтой бумаги – результаты повторного анализа крови.
– Эта женщина, должно быть, в буквальном смысле заново переживает свою жизнь, – заметил Том. – Это у нее в тысячу раз сильнее обычного сна.
– Надеюсь, жизнь у нее была вполне приятной, – заметил Джефф, теребя свой листок.
– Нет, отнюдь, – отрезала Сара. И она не сомневалась в этом.

7

Туманные образы проплывали перед закрытыми веками Джона. Он не мог сказать точно, когда к нему вернулось сознание, но вероятно – лишь несколько минут назад, ибо тело его напомнило о себе мучительной болью.
Какой же он дурак – стоять над ней, наслаждаясь своей победой, ожидая, когда она проснется. Но он хотел, чтобы она знала. 
Он все еще слышал звон ножа с прекрасным лезвием из углеродистой стали, ударившегося о каменные плиты.
Ему нельзя было так медлить!
Он мечтал о том, чтобы распрямиться, ощутить в суставах свежесть движения. Вновь стала охватывать его паника, но он подавил ее. Он ощупал стены и низкий потолок своей могилы, потрогал грязь на дне лужи, в которой он находился. И услышал звук падающих капель, отдававшийся эхом, словно вода капала где‑то в большой пещере.
Он крикнул. Снова откликнулось эхо. Он сделал глубокий вдох. Воздух был свежим и прохладным. А ведь в таком склепе можно было бы задохнуться всего за несколько минут...
Отдушина. Должна быть отдушина.
Он не мог повернуться, места для этого было недостаточно. Его ноги, однако, ощущали твердость камня. Он опустил пальцы глубоко в грязь – это не давало никакого результата, пока он не ощупал место, где стена уходила в воду, прямо перед ним. Здесь грязи не было.
Течение уходило под камень, через отверстие дюймов восемь шириной. Если бы только удалось пролезть туда! Наклонившись как можно дальше и стараясь держать лицо над водой, он поболтал рукой в отверстии. Рука осталась под водой, но это неважно – ибо он четко ощутил течение. Если он вытянет руки и оттолкнется ногами, то плечи и голова пройдут в отверстие. Гарантии, что он достигнет воздуха, не было, но даже утонуть казалось ему счастьем по сравнению с настоящим его положением.
Он опустил лицо в воду, вжался в грязь, нашел ногами опору и стал отталкиваться. Чтобы пролезть, ему пришлось повернуть голову вбок. Вода ворвалась в нос, стала жечь горло и легкие. Он зажмурился, борясь с рвотой, и все отталкивался, лягался, извивался... В висках стучало, голова была зажата между грязным дном и камнем, ухо, тершееся о камень, горело. Он понял, что оно может оторваться, настолько узким был лаз.
Грязь проскальзывала между его губ, проникала в рот. Воздух! Ему нужен воздух! Он беспомощно извивался, чувствуя, как из носа и рта идут пузыри. Его стало рвать. Где‑то далеко позади ноги судорожно бились о воду, поднимая со дна грязь, а впереди бессильно за ту же воду хватались руки.
Затем вдруг боль в ухе прошла. Он мог поднять голову! Несколько отчаянных рывков, и глаза его оказались над водой. Он оттолкнулся от грязи, услышал, как хрустнули его кости, когда он подтянул под себя ноги...
Ярко‑красные вспышки мелькали у него в глазах, сознание мутилось. Ему отчаянно хотелось вдохнуть глоток свежего воздуха. Он почувствовал, что мочится, – горячий поток в ледяной воде. Нельзя же утонуть в луже глубиной в несколько дюймов!
Однако он тонул. Силы уходили, боль уступала место какому‑то облегчению, расслабленной дремоте. Он жаждал умиротворения, покоя, который, казалось, еще один рывок – и наступит.
Он вспомнил Мириам, увидел перед собой ее белеющее в темноте лицо: губы ее были приоткрыты, поддразнивая его и призывно маня.
Издевка над его любовью!
Он не мог допустить, чтобы она победила! Она лгала ему с самого начала. Несколько недель со дня первой их встречи она приходила к нему каждую ночь со своими зловещими инструментами и сидела рядом, гладя его по голове, в то время как кровь ее текла в его вены и усиливалась его лихорадка. Это чуть не убило его, однако он выжил, а выжив – он стал другим человеком, невосприимчивым к болезням, человеком без возраста, с новыми потребностями – и необыкновенной новой возлюбленной, с которой их можно было удовлетворять.
И вместе со всем этим пришел к нему Голод. Годы потребовались ему, чтобы привыкнуть, чтобы достичь той точки, где моральное неприятие уравновешивалось радостью насыщения. Вначале голод носил его, одичавшего, жаждущего, по улицам Лондона...
Это сделала она. 
...Пока наконец с горечью, с отчаянием не научился он удовлетворять свой голод.
Она научила его, как это делать. 
Ему необходимо до нее добраться!
И последним отчаянным выдохом он выгнал из легких воду. Вдохнул наконец воздух. Он слышал, как трепещет его сердце, ощущал изможденность каждой мышцы, каждой кости. Он не знал, сколько времени пролежал он там, где упал, головой и руками запутавшись в густой массе корней, не в силах вытащить ноги из грязной воды.
Но он освободился из могилы, уготованной Мириам.
Освободился.
Теперь, когда он узнал истину, его приводила в ужас полнейшая холодность этого существа, глубина его безразличия, размах его власти. Само это существо должно быть очень древним – какое‑то жуткое воплощение Дьявола. Он больше не считал его ни мужчиной, ни женщиной. Он все еще называл его «Мириам» – но лишь по привычке.
Руки Джона цеплялись за корни, пытаясь найти какую‑нибудь лазейку. Все, во что он верил, оказалось ложью. Как и все то, что она ему говорила.
Уже тысячи раз его должно было настичь возмездие. Сама земля вокруг него, казалось, трепетала от присутствия безутешных душ тех, кого убил он ради собственного бессмертия.
Еще бы. Те 180 лет, которые он прожил, казались мгновением теперь, в преддверии конца. Конечно, бессмертия не существует. Если бы он только знал, что лишь отдаляет неотвратимое, он никогда бы не лишал жизни других. «Или я хочу себя в этом убедить?» – подумал он вслух.
Он чуть не взвизгнул. Что‑то пронеслось мимо, задев его. Отчаянно вцепившись в окружавшие его корни, он закричал. Он находился во влажной, вонючей могиле. Здесь было не так безнадежно, как в каменном мешке, но если он промедлит, смерть подстережет его и здесь. Он стал протискиваться меж корней, стараясь приблизиться к поверхности. Мириам... Все мысли его свелись к одной – причинить ей боль, отомстить. Если возможно – уничтожить. Если нет – то умереть, стараясь это сделать.
В этом последнем его усилии будет, по крайней мере, хоть какой‑то смысл. Благородный поступок. В конце концов, он – последний представитель древнего рода, и его храбрые предки участвовали во многих благородных сражениях. Он должен помнить о них. Рука его коснулась холодного влажного кирпича – так вот где он оказался! Это свод их старого туннеля, прорытого до Ист‑Ривер. Он стал вытаскивать кирпичи; они поддавались легко – цемент разъела вода, да и сами кирпичи рассыпались в руках.
Внезапно он обнаружил, что может встать во весь рост и даже вытянуть руки над головой.
Несколько секунд потребовалось ему на то, чтобы понять, где он находится: он пробрался внутрь туннеля, а не наружу. Эхо от плеска воды было здесь гораздо громче, настолько громче, что он мог слышать его даже своим поврежденным ухом. Скользкая паутина корней свисала со сводчатого кирпичного потолка в нескольких футах над ним. Вытянув перед собой руки, в полной темноте, он двинулся вперед.
Через десять шагов туннель кончился завалом из кирпичей и кусков засохшего цемента. Кроме звука падающих капель он услышал внезапно и другой звук.
Прилив? Их дом находился неподалеку от Ист‑Ривер. Затем до него дошло – он слышал движение на федеральной автостраде.
Этот туннель они построили, когда в Нью‑Йорке был учрежден Департамент полиции. Тридцать лет назад из‑за прокладки автострады туннель пришлось забить. Та плита, которую подняла Мириам, представляла собой вход в туннель.
Он стал разрывать землю руками. Наверху, над ним, должен быть садик. Может, не все еще кончено, может, у него в конце концов будет шанс спастись. Корни царапали его пальцы, обдирая их до крови. Он мог продвигаться, только обкапывая их по кругу и проталкиваясь меж ними. Отчаяние придавало ему силы. На этот раз он не должен дать маху. Когда он ощущал такой же прилив силы в телах своих жертв, он знал, что они на грани помешательства. Он не должен допустить этого в себе.
Яркая вспышка света!.. Джон дернулся – не закоротил ли он какой‑нибудь подземный кабель? Когда глаза его привыкли к сиянию, он обнаружил, что голова и плечи его усыпаны какими‑то розовыми клочками. Он помедлил в замешательстве, затем ощутил запах цветов.
Он добрался до садика Мириам – голова его торчала прямо посреди ее драгоценных роз. Это были ее собственные особые гибридные формы, созданные за Бог знает сколько лет терпеливого отбора. Некоторые из цветков поражали своей величиной, а какие‑то были совсем крошечными. На одних кустах росли колючки, на других нет. Цветовая гамма – от нежно‑розового до темно‑красного. Большая часть шипов предназначалась чисто для украшения, они были мягкими на ощупь. К концу лета пять самых больших цветков займут место в огромной вазе, и весь дом наполнится их ароматом...
Дом был позади него, он чувствовал его угрожающее присутствие. Он надеялся, что Мириам не станет выглядывать из окна – глаза у нее были как у сокола.
Корни цеплялись за него, мешая каждому движению. Он быстро уставал, так как приступ паники уже прошел. Сердце его яростно стучало, легкие хрипели, будто всхлипывали.
Когда обе его руки уже лежали среди розовых кустов, он счел это достижением. Теперь он мог опереться о землю. Дюйм за дюймом он стал высвобождаться из корней и вскоре уже лежал под утренним небом, ощущая, как вновь начинает грызть его голод, но сил ему хватало только на то, чтобы обрывать цветки с розовых кустов. К тому времени, когда он пришел в себя и смог встать, вся земля вокруг была усыпана розовыми лепестками.
Он повернулся к дому (Джону тот всегда казался слишком мрачным) и впился взглядом в крошечное оконце наверху, у самой крыши. В той комнате Мириам держала своих мертвецов.
Уж он бы там поразвлекался – если бы посмел, если бы смог. Дом молчал. Насмехался. Приглашал его войти. Он и войдет, когда время будет подходящее. Если она схватит его первой, он навечно потеряет возможность отомстить. А если нет? Не стоит думать об этом.

* * *

Вся клиника была наэлектризована новостями о Мириам Блейлок. К 6.30 утра толпа потрясенных, с ввалившимися глазами людей собралась вокруг Тома и Сары, наблюдая за мониторами. В семь часов Сара нажала на кнопку: в палате Мириам прозвучала мелодия звонка. Она не спала уже два часа, но не показывала этого, оставаясь неподвижной; сон ее длился ровно шесть часов. Лишь после звонка она пошевелилась, лениво потянулась и открыла глаза. Она смотрела прямо в монитор. Сара была удивлена: она и представить себе не могла, что лицо может выражать столь удивительную безмятежность.
– Я не сплю, – сказала Мириам глубоким голосом.
Вся группа зашевелилась. Сара понимала, что другие чувствуют то же, что и она.
– Пожалуй, пора поднимать специалистов, – сказал Том, вставая. Он направился в свой кабинет, чтобы вызвать генетика, физиолога, биолога – специалиста по клеточному анализу, психиатра и еще полдюжины других.
Не много времени потребовалось им на то, чтобы понять: они на пороге удивительного открытия. Сильные отклонения в составе крови и совершенно иная работа мозга не оставляли никаких сомнений – Мириам Блейлок не принадлежала к Homo sapiens. 
Это отчасти объясняло странное поведение Сары. Должно быть, она что‑то почувствовала на подсознательном уровне, а мозг ее, не понимая происходящего, пребывал в бездействии, и Сара оказалась во власти инстинктов. Подсознательная реакция на живое, разумное существо неизвестного вида никогда еще не изучалась; теперь же, когда чужеродность этой женщины – существа женского пола – была установлена со всей очевидностью, Мириам уже не так пугала Сару. В конце концов, изучение других видов – это работа, хорошо знакомая Саре, а Мириам – не более чем редкостный экземпляр. И хотя нельзя было исключать и внеземного происхождения, это – ввиду физического сходства между Мириам и человеческими существами – представлялось сомнительным.
И все же Сара не могла отделаться от ощущения, что она оказалась захваченной каким‑то огромным водоворотом, словно что‑то толкало ее вперед – и толкало не слепо, а весьма целенаправленно, чутко подмечая малейшие ее реакции.
– Доброе утро, миссис Блейлок, – сказала она по интеркому, – не хотели бы вы позавтракать?
– Нет, спасибо. Я поем позже.
– Тогда кофе?
Сев на кровати, та отрицательно качнула головой.
– Скажите мне, доктор, что вы узнали? Вы сможете мне помочь? – и на мгновение в глазах ее вдруг мелькнула угроза. Сара почувствовала ее даже сквозь экран монитора.
Однако неловкости она больше не испытывала. Она направилась прямиком в палату. Там было тепло и стоял сладкий запах Мириам.
– Могу я называть вас Мириам? – Сара села на край кровати, помолчала, собираясь с мыслями. – Мы очень много узнали. Вы – уникальная личность.
Мириам ничего не ответила. В душу Сары закралось некоторое сомнение. Зачем она это говорит? Как будто Мириам и сама не знает, кто она. Она должна знать. По крайней мере, так они предполагали.
– Вы хорошо спали?
– Разве вы не знаете? – Она казалась удивленной.
Обе они рассмеялись.
– Извините. Я уверена, что вы помните свой сон. Он был очень... оживленным.
Лицо Мириам приняло серьезное выражение. Она села, свесив ноги с кровати. Они были прекрасны.
– Да. У меня было оживленное сновидение.
– Мне бы хотелось узнать, что вам снилось. Эта информация будет крайне полезна.
Мириам, взглянув на нее, ничего не ответила, но взгляд ее глубоко тронул Сару. Всем сердцем ощутила она вдруг боль Мириам. Саре захотелось обнять ее, успокоить, показать ей, что она не одинока. Это был бы благородный жест – мост между мирами.
И, раскрыв руки для объятий, Сара повернулась к Мириам, забыв о блестящей линзе видеокамеры, размещенной в углу у потолка. Мириам прижалась к ней – это ее поразило – как ребенок.
– Ну, ну, – бормотала Сара, ощущая некоторую неловкость. Она не очень‑то умела успокаивать других.
Мириам всхлипнула. Сара гладила ее мягкие светлые волосы, шепча на ухо что‑то успокаивающее.
Одиночество было ощутимым, реальным – как запах. Когда Сара почувствовала, что та пошевелилась, она разжала руки. Мириам откинулась к стенке, взяла руку Сары и поцеловала ее пальцы.
Только теперь Сара вспомнила о мониторе. В замешательстве она отдернула руку.
– Может быть, мы поговорим после того, как вы оденетесь, – сказала она по возможности спокойно. – Я вам позвоню, когда отключу видеомонитор, – и Сара попыталась улыбнуться. – Одеваться вам позволяется без присмотра.
Мириам, казалось, хотела сказать ей что‑то, но Сара не стала ждать. Она не имела ни малейшего понятия, почему эта женщина так притягивала ее, но сейчас не время было разбираться в этом. Она пошла в аппаратную, решив в будущем быть более осторожной. Уже будили других пациентов, и группа вокруг монитора Мириам стала меньше. Появились, однако, Филлис Роклер и Чарли Хэмфрис. Они вели оживленную беседу с Джеффом Уильямсом, который при разговоре размахивал своим – теперь уже измятым – листком с анализом крови. Когда появилась Сара, Джефф сообщил ей, что Том собрал свою ударную группу и что в конференц‑зале состоится совещание.
Сара провела стандартную процедуру отключения монитора Мириам на время одевания. Потом ею займется один из штатных сотрудников. Саре и Тому нужно было присутствовать на совещании.
– Главное – не выпускайте ее отсюда, – сказала Сара энергичному парню, которому поручили эту работу. – Она для нас просто клад. Клад! Мне нужен стандартный послесмотровой опрос прямо по форме. Затем задержите ее. Скажите, что она нам нужна еще на двадцать четыре часа. – Она пошла на совещание, в то время как сотрудник записывал указания в книжке с отрывными листами. Она улыбалась про себя, испытывая детское удовольствие от того факта, что он явно был года на два старше ее. Есть свои преимущества в том, чтобы жить на большой скорости.
Сара вошла в набитую людьми комнату. Вид у всех был несколько ошалелый со сна. «Интересно, – подумала она, – как это Тому удалось в такую рань сорвать с постели столько важных персон? Что же он им сказал?» Том сидел, крутя в пальцах незажженную сигару, которая исчезла при появлении Сары. Она села на стул, занятый для нее Чарли и Филлис. Вокруг стола расположились двенадцать человек от тридцати до семидесяти лет. Хатч сидел прямо, губы сжаты в прямую линию, лицо застыло в гримасе, выражавшей любопытство. Но под этой маской Сара ощутила нечто совсем иное. Их взгляды встретились, и она поразилась мелькнувшей в его глазах грусти. Дела Тома явно шли в гору. Это совещание было созвано не Хатчем, он здесь присутствовал только по приглашению.
– Ну что ж, – начал Том, – прежде всего, большое спасибо за то, что вы согласились уделить нам свое время, коллеги. Я прошу прощения – я нагло вытащил вас из постелей. Однако, мне кажется, узнав о случившемся, вы даже обрадуетесь тому, что я так сделал. Короче: дело в пациентке по имени Мириам Блейлок. Она пребывает в прекрасном физическом состоянии, ей тридцать лет, рабочий диагноз: ночные ужасы зрелого возраста. Диагноз этот потом был пересмотрен – с учетом обнаруженных нами значительных аномалий в работе мозга.
– Доктор... – начал Хатч. Том поднял руку.
– К сожалению, доктора Хатчинсона не проинформировали раньше по причине спешки, – сказал он. Сара моргнула. Удар был смертельным. Теперь Хатчу придется молчать. Его аккуратно включили в число тех, кого не обязательно информировать персонально. Главу клиники. Том по каплям сосал из него кровь, но каждая капля была на вес золота.
– Первое сообщение сделает доктор Джеффри Уильямс, производивший анализ крови пациентки.
Джефф зашуршал бумажками, поправил очки на носу.
– Вкратце дело обстоит следующим образом:
состав крови у этой женщины совершенно иной, не человеческий. Более того, она вполне может быть представительницей другого вида, но только не genus Homo . ‑ При этих словах отсутствующее выражение на лицах слушателей мгновенно исчезло, уступив место напряженному вниманию.
– Это может быть генетическим дефектом, – заметил Хатч. Он наклонился вперед на стуле, с выражением интереса и озабоченности на лице. И Сара вдруг поняла, в чем состояла истина, – он вовсе не считал клинику своей собственностью, он себя рассматривал как собственность клиники. Конечно, он будет продолжать разговор, он не видел унижения в том, что потерял бразды правления, поскольку все равно оставался в этой группе.
– Это не дефект, ее кровь...
– У вас еще нет хромосомной карты, вы не могли успеть ее составить. Мне кажется, вы делаете поспешные выводы...
– Уймись, Уолтер, – послышался глубокий голос откуда‑то сзади. Все повернули головы. Сэм Раш, глава Отдела научных исследований в Риверсайдском медицинском центре, стоял, прислонившись к двери и сложив руки на груди. Сара подняла брови. Он обладал большим влиянием, чем весь Совет. Гораздо большим.
Джефф прочистил горло.
– Наиболее подходящие объяснения – это мутация или параллельная эволюция. Вся штука в клеточном строении. Прежде всего, эритроциты не того цвета, они практически пурпурные. Тем не менее, нет указаний на то, что пациентка страдает от проблем недопереноса кислорода. Эти клетки, кроме того, вполовину меньше обычных. Второе, и, возможно, самое важное, это то, что мы наблюдали семь разновидностей лейкоцитов вместо пяти, как в крови человека. Две новых разновидности – это самые необычайные клеточные структуры, которые я вообще когда‑либо имел удовольствие наблюдать. Насколько я понимаю, назначение шестой разновидности – обеспечивать более чем надежную защиту от болезнетворных инородных частиц. Эти лейкоциты запросто поглощают все контрольные культуры, включая сальмонеллу. И кстати, шестая разновидность обладает общим с седьмой свойством – выживать даже в соляном растворе.
Теперь – седьмая. Из‑за нее я и упомянул о возможности параллельного развития. Это буквально фабрика, поглощающая все отмирающие клеточные элементы крови и вырабатывающая новые, включая и самих себя.
Некоторое время все молчали. Наконец заговорил доктор Вайнтрауб, биолог, специалист по клеточному анализу.
– Но ведь должен происходить какой‑то процесс распада?..
– Эта кровь обладает исключительной сопротивляемостью к заболеваниям. И я подозреваю, что даже такие болезни, как вызываемый вирусом рак, будут не более чем преходящими явлениями в процессе жизнедеятельности подобного организма. Если бы эта кровь не текла в жилах существа смертного, подвластного ходу времени, подверженного несчастным случаям, она сама по себе могла бы быть бессмертной.
– Структурные особенности седьмой группы лейкоцитов? – Глаза Вайнтрауба были закрыты, он пребывал в глубокой задумчивости.
– Сложное трехчастотное ядро. Структура, по‑видимому, может меняться в зависимости от типа поглощаемых или воспроизводимых клеточных элементов. Они образуют живые формы других типов с той же скоростью, с какой гибнут первоначальные элементы. Кровь, находящаяся в лаборатории, взятая шесть часов назад, сейчас такая же свежая, как и в тот момент, когда ее брали.
– Доктор, это, несомненно, побочный эффект хранения...
– Доктор Хатчинсон, образец, о котором я говорю, содержался при температуре пятнадцать градусов по Цельсию. К настоящему времени эта кровь уже должна была бы разлагаться, а мы и сейчас можем ввести ее в вены донора, стоит нам только захотеть. Это самосохраняющаяся система.
Все приглушенно зашевелились. Взглянув на сидевших за столом, Сара поразилась: застывшие, непроницаемые лица, словно ничего и не случилось; но спустя мгновение она поняла, что все просто сдерживают себя, не желая показывать переполнявшее их возбуждение. Все, кроме Хатча, который сейчас выглядел как маленький мальчик на карнавале.
Борьба Тома за власть вдруг показалась Саре нелепой и смешной – не более чем детская забава. Сара подумала, что такие, как Хатч, – самые опасные противники для Томов Хейверов всего мира: они всецело преданы своему делу – или просто умны – а может, и то и другое.
В дверном проеме за доктором Рашем появилось чье‑то лицо. Сара извинилась и поспешно встала; сотрудник, которому она дала указание задержать миссис Блейлок, выглядел расстроенным.
– Она ушла, – пробормотал он. – Я подождал несколько минут, пока она оденется, а когда пришел в палату, ее уже не было.
Сара с трудом подавила страстное желание как следует встряхнуть его.
– В приемной видели, как она выходит? Пытались ее остановить?
– Она не проходила через приемную.
– Как же тогда она вышла? – Он молчал. Риверсайд представлял собой каменный лабиринт: здания лепились друг к другу, связанные общими переходами, – она могла пойти в любом направлении. – Может быть, она заблудилась? – Сара цеплялась за малейшую возможность.
– Ее вещи исчезли. Она захотела уйти.
Сара закрыла глаза. Тому это совсем не понравится. Вспомнив о Хатче, она подумала, что ее‑то это не очень огорчит.
– Сообщите мне, если будут какие‑то новости. – Интерн, повернувшись, поспешно ушел. Возвращаясь на свое место, Сара размышляла, стоит ли прерывать ход совещания плохими новостями.
– С моей точки зрения, первоочередная задача – это анализ образцов тканей, – говорил Вайнтрауб. – Я ничего не смогу сделать без клеточного материала, да и генетикам он необходим. – Внезапно он широко открыл глаза. – А кстати... Я думаю, мы сможем достаточно тщательно исследовать и более обширные области.
Заговорил Боб Ходдер, генетик, один из двух молодых турков в Риверсайде.
– Очевидно, хромосомный анализ даст нам определенный ответ на вопрос, имеем мы дело с человеческим организмом или же нет. – Он был почти красив, этот Боб. Сара помнила его большое загорелое тело, бугры мышц... Одна из ее неудачных любовных попыток, еще до Тома. Хорош и в постели, и на людях, разбирался и в генетике, и в сексе и мог сделать хороший заказ в ресторане. Но он был холоден, как сама смерть. Куда ему до старого доктора Хатча! Тот сидел сейчас, напряженно подавшись вперед, со съехавшими на нос очками и зажатой в зубах незажженной сигарой.
Она сделала глубокий вдох и выдала свои новости.
– Пациентка ушла.
Хатч откинулся назад, быстро ухватившись за внезапно представившуюся ему возможность.
– Это было глупо!
– Никто здесь не виноват, – заныл Том. – Мы не имеем права, да и возможности, задерживать людей. Это не исправительное заведение.
– Кто дежурил, черт побери? – резко спросил Хатч. Он явно намеревался воспользоваться этой оплошностью, чтобы в присутствии Раша привести
Тома в замешательство. Он знал, как действовать, когда есть возможность. Ни он, ни Том так и не взглянули на непроницаемое лицо Сэма Раша. А ведь если бы его здесь не было, думала Сара, Хатч не стал бы выступать, они с Томом просто обменялись бы злобными взглядами.
– Да какая разница! Они выполняли инструкции – и даже более того, к слову сказать. Но она ускользнула. Вы же знаете это заведение. Из клиники есть десяток разных выходов. Кто угодно смог бы уйти – независимо от того, следим мы за ним или нет.
Заговорил Сэм Раш:
– Доктор Хейвер, необходимо как можно скорее найти вашу пациентку. Я серьезно склоняюсь к тому, что в наших же интересах будет ограничить свободу передвижений этой особы.
Том старался поймать взгляд Сары. Его мысль была ясна: ты ее проворонила, ты ее и возвращай обратно.
Сара покачала головой. Она не могла взять на себя такую ответственность. Ее собственное отношение к Мириам Блейлок было вполне определенным: эта женщина – это существо – обладает пугающей и опасной силой. Она умеет пробуждать в человеке такие желания, которые лучше было бы не будить. Сара не хотела с ней больше встречаться.
– Мне придется попросить тебя, Сара. Ты знаешь ее лучше всех.
Она пристально разглядывала поверхность стола. Возможности отказаться от прямой просьбы у нее не было.
– Я не знаю, что и делать.
– Позвони ей, – посоветовал Том.
– Съездите к ней. Не надо рисковать. Привезите ее обратно, – в голосе Хатча чувствовалась искренняя озабоченность.
– Ваш заведующий прав, – сказал Сэм Раш. Том опустил взгляд на свои бумаги.
– Я не знаю, где она живет, – в отчаянии пробормотала Сара.
– У нас же есть ее адрес – не так ли, Том? – Хатч, казалось, надеялся, что ответ будет отрицательным
– Конечно, – бросил Том.
Сара старалась успокоиться, но тщетно. Руки ее нервно сжимались и разжимались, пока она резким движением не убрала их со стола. Все теперь смотрели на нее.
– Да, – услышала она словно издалека свой голос, показавшийся ей слабым и незнакомым. – Мы должны ее вернуть. Я сейчас же поеду.

* * *

К ее удивлению, дом Мириам Блейлок оказался просто очаровательным. Сара вышла из такси у небольшого домика из красного кирпича, отделанного белым мрамором; в ящиках на наружных подоконниках в изобилии росли цветы. Он весь был таким чистым, таким светлым. За раскрытыми окнами виднелись комнаты, оклеенные обоями веселых расцветок. Частный дом на Саттон‑Плейс, наряды от Ланвена – genus  Мириам Блейлок, без сомнения, не имел проблем в общении с человеческой средой.
Поднявшись по ступенькам, Сара позвонила. Из‑за двери послышалась приглушенная мелодия звонка. Мимо, посвистывая, прошел полицейский. На другой стороне улицы, сбившись в кучу, о чем‑то беседовали дети.
Дверь распахнулась – и Сара увидела Мириам Блейлок. На ней было бело‑розовое платье. А при виде ее улыбки Сара мгновенно позабыла все свои опасения; осталась только одна мысль – будто она приглашена в этот прекрасный дом его очаровательной владелицей.
– Могу я войти? Мириам шагнула в сторону.
– О, я обожаю амбру, – услышала Сара свой голос. – Это напоминает мне детство. – Странный, неповторимый аромат пробудил в ней воспоминания о прихожей в доме ее бабушки, когда солнце вот так же, под углом, заглядывало в окна, в точно такой же день, как сейчас Она сделала глубокий вдох. – Это действительно уносит меня в прошлое.
– Не желаете ли присесть?
Сара прошла за ней в чудесно обставленную гостиную: редкая мебель времен Регентства, легкие изящные стулья и козетки. Утренний свет лился в окна, выходившие в садик. На полу лежал шелковый китайский ковер, на котором были вытканы многие из тех цветов, что росли в саду. На окнах висели голубые шелковые занавески, роспись на потолке создавала иллюзию летнего неба. И так хорошо было в этой комнате, что просто хотелось засмеяться от восторга. Сара стояла в дверях, сложив руки под подбородком. Она сознавала, что улыбается, как маленькая девочка. Повернувшись, Мириам встретилась с ней взглядом и рассмеялась. Глаза ее излучали удивительную теплоту.
Сара вошла в комнату и села на одну из козеток.
– Могу я предложить вам кофе? Я только что его приготовила.
– Это было бы прекрасно. Голос Мириам донесся из кухни:
– Готова поспорить, вы и секунды не спали. Удачно получилось, я как раз готовила кофе.
Она принесла Саре чашку кофе. Он был крепким и густым, и совершенно необычным на вкус – словно в нем соединились все мыслимые и немыслимые ароматы.
– Потрясающий кофе! – вырвалось у Сары. Мириам села рядом, поставив свою чашку на кофейный столик с мозаичной столешницей. Хрупкая красота мозаики привлекла внимание Сары. Там была изображена богиня, стоящая на радуге, с лунным серпом над головой.
– Ламия, – заметила Мириам, когда Сара зачарованно коснулась кончиками пальцев крошечных камушков. – Ее пищей является молодость. Радуга – символ Ламии, из‑за ее красоты и неуловимости. Она – одна из бессмертных. Это мозаика из погибшей Пальмиры.
– Погибшей? Что там произошло?
– Алчность. Она сгубила римлян. Это была их колония.
– Это, должно быть, стоит... – Она смущенно замолчала. И что на нее нашло? Совершенно не умеет себя вести. Ведь это неприлично – распространяться о ценности предметов искусства, принадлежащих другому человеку.
– Я никогда не стану его продавать. Вы видите почему? – Мириам с любовью обвела пальцем овал лица.
Сходство было поразительным.
– Конечно вижу! Вы словно близнецы. Мириам внезапно подняла глаза – что‑то за окнами привлекло ее внимание. Прервав разговор, она встала и подошла к окну. Сара не знала, что и думать: вначале Мириам вроде бы рада была ее видеть, теперь же утратила к ней всякий интерес. Саре захотелось побыстрее с этим разделаться. Мириам словно ждала кого‑то. И этот дом, такой до боли прекрасный, казалось, вдруг замер в зловещем молчании, и отвратительные тени стали вылезать из углов... Сару передернуло.
– Ваш кофе остынет, – сказала она нарочито бодро, желая рассеять гнетущее впечатление.
– Выпейте его вы. Я уже пила перед вашим приходом
– Не откажусь. Он невероятно хорош. Конечно, это всего лишь кофе, но... – Она снова начала говорить чересчур много успокойся. Вспомни о Риверсайде и сматывай отсюда. – Послушайте, я вижу – вы заняты... Давайте, я перейду прямо к делу. У меня была веская причина прийти сюда. Риверсайд...
– Сегодня такой прекрасный день. Когда ветер дует с реки, у нас здесь просто великолепно.
– Ваш сад чудесен. Мы в Риверсайде...
– У меня более десяти тысяч растений. Эти розы – моя гордость.
Сара подошла и встала рядом. Не видно было ни одной розы.
– Где они? – Очевидно, Риверсайду придется подождать, пока она не похвалит этот чертов садик.
– За львиным зевом... – Внезапно она притихла. – Всемогущие боги! Почему мы их не видим?!
Сара обратила внимание на ее взгляд: она смотрела пристально, как резус, если его удивить. Мириам выскочила сквозь стеклянные двери на террасу. Сара поспешила за ней. Сад благоухал цветами. Запах невидимых роз, несомненно, ощущался. За садиком виднелись искрящиеся на солнце воды Ист‑Ривер. По реке проплыла лодка, ее белый парус слегка колыхался на ветру. Слышался монотонный гул федеральной автострады. Мириам понеслась по извилистой дорожке, мимо львиного зева. Когда Сара ее догнала, она сидела на корточках, сжимая в руках оборванные лепестки.
– Мои РОЗЫ! – вскрикнула она. Жуткая картина подвергшейся набегу клумбы потрясла Сару: даже лепестки изуродованных растений были втоптаны в землю; листья ободраны, стволики расщеплены, а небольшие растения выдрали с корнем. И надо всем этим стоял сильный запах розового масла – крови цветов.
Мириам, вся напрягшись, медленно поднималась с земли. Зловещее выражение ее липа заставило
Сару отступить на шаг. Пронесшись мимо нее, Мириам снова опустилась на корточки, протягивая руки к провалу в земле. Когда она крикнула, Сара услышала, как там, в глубине, отозвалось глухое эхо. Мириам поднялась на ноги. Губы ее двигались, и Сара напрягла слух.
– Он выбрался! ‑ шептали губы Мириам. Она заметалась, словно тигр в клетке, затем резко остановилась, повернула голову в сторону дома и вдруг понеслась по дорожке к открытым дверям.
– Скорее! – крикнула она на бегу. – Спешите! Ее очевидный страх заразил и Сару. Как в кошмарном сне, бежала она к дому, а он казался все более и более далеким, и цветы раскинулись на акры, на мили.
В глазах Мириам застыл неприкрытый страх. Она протянула к Саре руки, сжимая и разжимая ладони, как ребенок, ищущий помощи.
– Сара, ну скорей же! 
Сара двигалась как во сне. Тяжесть давила на каждый миллиметр тела, безумно хотелось спать. Глаза машинально выхватывали отдельные детали: вон там качаются маргаритки, тянут головки к солнцу циннии, вон львиный зев и еще какие‑то другие – множество других – экзотических цветов. Она заметила пчелу на анютиных глазках, словно запорошенную золотой пыльцой. Где‑то за спиной неожиданно раздался сильный треск, будто медведь ломился сквозь кусты.
Мириам, обхватив ее руками, с грохотом захлопнула двери. Ударом запястья она защелкнула задвижку, быстро задернула занавески. Открыв ящичек на кофейном столике, она стала нажимать на кнопки. Зажглись красные огоньки – охранная сигнализация.
Несмотря на весь этот кошмар, Сару все равно клонило в сон. Сказывалась бессонная ночь, даже кофе не помог.
Она позволила Мириам обнять себя, зачарованно глядя на то, как меняется ее лицо. Мириам умела держать себя в руках: от недавнего страха не осталось и следа.
– Вы его видели?
– Кого?
Мириам отвела взгляд в сторону, мгновенно заговорив о другом.
– Мои розы были лучшими в мире. Можете вы это понять? Вы разбираетесь в розах?
– Мне так жаль, Мириам. Они, наверное, были красивыми. – Ей хотелось успокоить эту женщину... и еще ей хотелось сесть. Она действительно очень устала.
– В этом языке нет слов, чтоб описать их. Они были – атоепае. Это латынь. В этом слове заключена щемящая сердце боль при виде красоты мира. Вергилий использовал его, описывая, как Эней прощался с Илионом. Он видел его в последний раз. Так и эти цветы – последнее видение, щемящая красота радуги.
– Я понимаю... – Сара немного знала латынь, в пределах своей профессии. – Почему бы нам не присесть? Я немного не в себе, – и, улыбнувшись, добавила: – Слишком много всего было. – Она коснулась плеча Мириам – и удивленно отдернула руку, Кожа была твердой, как камень. Искусственная рука? Нет, вряд ли...
– Выпейте еще кофе, – посоветовала Мириам. – Он на кухне.
Сара предпочла бы, чтобы Мириам сходила сама, но ей очень хотелось кофе, и, устало вздохнув, она вышла из комнаты. Пройдя столовую – вид у нее был какой‑то запустелый, словно ею никогда не пользовались, – она оказалась на кухне. Не удивительно, что столовая имела такой вид: кухня блистала чистотой – и пустотой. В этом доме никто никогда не ел. Сара проверила пару шкафчиков – они были совершенно пустыми. Печь – старая, но идеально чистая. Единственный «мусор» располагался на буфетном столике – открытая полуфунтовая пачка кофе в зернах, кофемолка и кофейник с остывающим напитком.
Это место едва ли можно было назвать домашним очагом...
Внезапно какая‑то тень мелькнула за оконными занавесками. Мелькнула и пропала, чтобы спустя мгновение появиться перед дверью, четко выделяясь на белом ситце, закрывавшем стекло. Послышался шепот, но Сара была слишком перепугана, чтобы ответить. Когда же зашевелилась ручка, голос вернулся к ней и она закричала.
Мириам в мгновение ока оказалась рядом.
– Заперто! – крикнула она. – Заперто и поставлено на охрану!
Тень исчезла.
Саре захотелось как можно скорее выбраться отсюда. Но не могла же она просто так бросить эту женщину!
– Вызовите полицию, – сказала она. Язык у нее заплетался, хотя, несмотря на очевидную опасность, чувствовала она себя до странности спокойно.
– Нет! – Мириам схватила ее за плечи и встряхнула так, что зубы у Сары клацнули.
Помни, она не человек. Не человек! Что бы здесь ни происходило, это может быть совсем не тем, чем кажется на первый взгляд. Нельзя забывать об этом. И – о Господи! – нельзя засыпать! Что с ней такое происходит?
– Мне... я сожалею, – сказала Мириам. Она отыскала в ящике стола бумажные носовые платки и высморкалась. – Пойдемте отсюда. Он не будет нас больше беспокоить.
Она провела Сару в библиотеку, где было немного темнее, чем в других комнатах.
– История, – произнесла Мириам, махнув рукой на бесчисленные полки с книгами. – Что думаете вы об истории?
Сара не в состоянии была отвечать на сложные вопросы. Она так устала, что любой звук воспринимался ею с удивительной отчетливостью. Она услышала далекий гудок автомобиля. Глаза скользили по комнате – древние тома, шкафчики с застекленными дверцами, за которыми виднелись сваленные в кучу свитки... Как темно здесь! Эта комната не вызывала приятных ассоциаций. Более того, она казалась просто ужасной – из‑за запаха плесени, из‑за этих черных старых книг. Сара тряхнула головой. Надо выбираться отсюда.
– Нам бы хотелось, чтобы вы вернулись в клинику.
Мириам смотрела на нее чуть ли не смущенно.
– Почему я должна возвращаться? Чтоб меня показывали как диковинку?
– Чтобы мы смогли облегчить ваши страдания. Мириам, подойдя к ней, взяла ее за руки. Вблизи эта женщина казалась еще выше. Саре отчаянно хотелось вырваться, отступить, но она и шага не могла сделать – она слишком устала.
Речь Мириам была размеренной, глаза внимательно смотрели на Сару.
– Сара, нам с вами предстоит еще многому научиться, но я сейчас слишком взбудоражена и мне нужно некоторое время, чтобы прийти в себя. Простите меня – вероятно, мое поведение кажется вам странным.
– Я все же не понимаю, почему вы не вызовете полицию. Они обеспечили бы вам защиту...
– На некоторое время. А что будет, когда они уйдут? А ведь они уйдут, рано или поздно.
– Ладно, это не мое дело. Хотя на вашем месте я все же обратилась бы в полицию. Вам угрожает опасность. Кто бы это ни был, он может появиться здесь в любой момент.
Эти слова заставили Мириам бросить взгляд в сторону коридора, ведущего в заднюю часть дома.
– Если он войдет, зазвучит сигнал тревоги. У меня прекрасная сигнализация.
– А если он сделает что‑нибудь другое? Подожжет дом, например, пока вы спите, – ведь никогда нельзя сказать заранее, что может вытворить такой человек.
– Он не станет, это несомненно. – Мириам затравленно огляделась, вдруг почувствовав себя запертой в четырех стенах, словно в клетке. – Нет – Она, по‑видимому, была очень напугана.
Сара постаралась воспользоваться своим преимуществом:
– Извините, что я все время возвращаюсь к этой теме, но полагаю, это было бы весьма кстати.
– Я не буду возвращаться сейчас в Риверсайд, Сара. Нам с вами нужно многое обсудить, и мы можем сделать это прямо здесь.
– И оборудование, и специалисты – в Риверсайде, и сейчас еще слишком рано что‑либо обсуждать. Этим можно будет заняться позже, когда начнется курс лечения.
– А кто же будет меня лечить? Вы? – Мириам шагнула к Саре, и на сей раз угроза ощущалась не снаружи. – Нам очень многое надо обсудить.
– Пожалуйста, Мириам... – Да что же это такое! Она как будто молит ее о пощаде. Соберись, возьми себя в руки! Она закрыла глаза, затем удивленно открыла их. Она умудрилась на мгновение заснуть – стоя.
Мириам схватила ее за запястье.
– Вы, несомненно, уделите мне немного своего времени.
Этого уже Сара не могла вынести – все ее тщательно оберегаемые эмоции вдруг хлынули потоком, побуждаемые силой этой стальной хватки.
– Отпустите меня, – взмолилась она, слабо пытаясь вывернуться, ощущая в запястье острую боль.
Мириам рассмеялась ломким, звонким смехом. И на мгновение истина мелькнула в ее глазах. Сара увидела в них непреодолимый, душераздирающий ужас, малодушный страх загнанного в угол животного.
Мириам, обхватив Сару своими сильными руками, прижала ее к себе. Надо отбиваться, мелькнуло в голове, кричать в панике, но она так устала... Она едва сознавала, что происходит. Мириам подняла ее с пола.
Последнее, что она почувствовала, – это приятное покачивание, когда Мириам, выйдя из комнаты, быстро понесла ее вверх по лестнице.

8

Где‑то вдали слышалось пение. Проникновенная чистота голоса вывела Сару из забытья. Так не хотелось покидать уютное, теплое место, где она скрывалась, но этот голос... Она вскочила, и красный туман был вокруг, а пение – пение доносилось откуда‑то издалека, сквозь туман. Сара чуть не плакала – она не видела своей матери с пятнадцати лет.

* * *

– Своей матери, которая пела, заплетая ей волосы...
– Пела в машине во время поездки в Йеллоу‑стоун...
– Пела в церковном хоре, и голос ее звучал чисто и проникновенно...
– Матери, которая умерла... И голос ее растворился во времени.

* * *

– Сара... Открой глаза, Сара.
Гул стихает, превращаясь в головную боль, красный туман рассеивается...
Сара лежала на высокой старинной кровати с атласным постельным бельем. Между ней и потолком – голубой кружевной балдахин.
Раздалось шипение сифона. Мириам протянула ей стакан воды.
– От этого вы почувствуете себя лучше. Сара взяла его. Когда холодная вода коснулась ее губ, память вернулась к ней.
– Мне надо идти, – сказала она.
– Да. Уже почти полдень.
Сара взглянула на часы, поморщившись от тупой боли в правой руке.
– Почему я в постели?
Мириам расхохоталась, откинув голову назад. Ее смех был таким бодрящим, таким открытым и невинным, что Саре и самой захотелось рассмеяться. Мириам, приблизившись, взяла ее за плечи, улыбнулась.
– Вы заснули, доктор. Вы же не спали всю ночь. И кстати – ничего хорошего в этом нет.
Порывшись в памяти, Сара пришла к выводу, что так оно и есть.
– Заснула...
– Вы хотели испытать эту кровать. Ну, что еще мне сказать вам? Вы здесь уже полтора часа.
Ветерок шевелил занавесками, принося с собой ароматы сада.
– Как жарко, – заметила Сара. Ей казалось, что кожа ее просто горит.
– Примите душ, перед тем как идти. Сначала Сара хотела было отказаться, но затем подумала о предстоящем ей долгом дне в Риверсайде, о водовороте дел, ожидавших ее в лаборатории, обо всех других проблемах. Другого такого шанса ей, вероятно, не представится до полуночи. Мириам двинулась к ванной.
– Я включу воду. Вы можете оставить одежду там.
Сара встала и, ощутив легкое головокружение, схватилась за столбик, поддерживавший балдахин. Постояла, затем расстегнула юбку и бросила ее на кровать. Через несколько мгновений она – уже обнаженная – шла к душу. Мириам казалась очень довольной. Рукава у нее были закатаны, с руки свисала старомодная мочалка. Комната наполнялась каким‑то восхитительным, сладостным ароматом. Сара заколебалась, внезапно осознав, что она делает, и поразившись этому. Но аромат был столь притягателен, что, отбросив сомнения, она поспешила в ванную.
– Это ваше мыло? Я просто без ума от него!
– Его делают для меня «Бремер и Кросс». Я посылаю им свои собственные цветы для ароматизации.
Сара шагнула в ванну, слегка отодвинув душевую сетку, чтобы не замочить волосы.
– Температура воды нормальная?
– Пожалуй, чуть горячевата.
Мириам слегка прикрутила кран горячей воды.
– Идеально.
– Откройте окно, вы сможете смотреть в сад, пока я мою вам спину. – Заметив, что Сара колеблется, Мириам рассмеялась. – Не бойтесь, вас никто не увидит. – Сара подняла раму. Легкий ветерок дул из сада, приятно дополняя душ, а увидеть ее можно было бы только при помощи подзорной трубы с лодки на Ист‑Ривер. Она оперлась о подоконник и стала смотреть вниз, в садик, пока Мириам массировала ей шею и плечи. Потом она вымыла ей спину, подняв горы мыльной пены. Чуть шероховатая мочалка приятно ее щекотала. Сара совершенно расслабилась. Мириам помыла ей бедра и икры и сполоснула ее водой. Ощутив мягкий рывок за плечо, Сара повернулась. Она спокойно позволяла Мириам мыть себя; она была слегка смущена и – тронута. Было очень, очень приятно ощущать, как мочалка гладит живот, скользит вниз по ногам... И эта чудесная желтовато‑зеленая пена!
– Закройте глаза. – Мириам вымыла ей более мягкой мочалкой лицо, потом – нежными, легкими прикосновениями – грудь. Сара не шевелилась, пока не услышала голос Мириам и не поняла, что уже пора вытираться.
Мириам вытерла ее сначала грубым полотенцем, затем очень мягким.
– Если хотите, можете воспользоваться моей пудрой.
– Я и так пахну, как ваши цветы.
– Так же пахнет и моя пудра.
– Мне придется обратиться в «Бремер и Кросс». Где это?
– Они не торгуют в розницу. Но если вы хотели бы что‑нибудь заказать, я дам вам адрес
– Вероятно, это ужасно дорого. – Сара слегка напудрилась и взялась за тени и губную помаду.
– Вы пользуетесь косметикой? Не думаю, что она вам нужна.
– Просто привычка, – улыбнулась Сара. – Я использую совсем немного косметики.
– Раньше женщины красились свинцовыми белилами. Их лица цветом напоминали китайский фарфор. Вы можете себе такое вообразить?
– Вероятно, это было очень давно. Сейчас все знают, что свинец ядовит. Мириам улыбнулась.
– Как Том, должно быть, любит вас! – Она сказала это с таким чувством, что Сара удивленно обернулась. Встретивший ее поцелуй был легким и небрежным – но в губы. Сара предпочла принять его за выражение дружбы и улыбнулась.
– Вы смажете мне помаду.
Мириам сидела, глядя, как Сара одевается. Саре приятно было, что ею так открыто восхищаются, и она поймала себя на том, что каждому своему движению старается придать некоторое изящество. Мириам заставляла ее чувствовать себя красивой и – как подумала она, стоя перед затуманенным зеркалом, висевшим над столиком с безделушками, – гордой своей красотой. Ее мысли все время возвращались к матери. С тех пор как та умерла, ни одна женщина не относилась к ней так по‑дружески.
Мириам проводила ее вниз по лестнице.
– Когда вы вернетесь в Риверсайд, им захочется узнать, чего вы добились. Скажите им, что я все еще не решилась.
– Вы? – Мгновение Сара была в полном замешательстве, затем вспомнила о цели своего визита. – Ах, да... Я им так и скажу.
Они были уже у двери. Мириам взяла руки Сары в свои.
– Я вызвала такси. Оно вот‑вот подойдет.
«Как она заботлива», – подумала Сара. Мириам, улыбаясь, склонилась к ней.
– Вы пахнете, как...
– Роза? – предположила Сара.
По лицу Мириам пробежала тень.
– Я никогда не использую их для ароматизации, – сказала она довольно холодно, хотя, впрочем, тут же улыбнулась.
На пути в Риверсайд Сара, откинувшись на сиденье, думала о том, как долго лишена она была дружеской женской заботы, теплого участия. Очень долго.

* * *

Том поднял глаза, услышав звук открывающейся двери. Сара медленно вошла в его кабинет. Он раздумывал над «Проектом Блейлок» – только бы удалось найти способ вывести его из‑под контроля Хатча. Он собирался было поприветствовать Сару, но остановился, увидев, в каком она состоянии. Одежда сидела на ней криво, волосы были растрепаны, и духами от нее разило, как от шлюхи из борделя. Заметив выражение его лица, она виновато посмотрела ему в глаза.
– Я приняла душ, – сказала она. Он уловил в ее голосе некоторую напряженность.
– Ты больна?
Она покачала головой и тяжело опустилась на диван.
– Мне жарко. Здесь вообще как, жарко или нет?
Том не чувствовал особой жары, однако приоткрыл окно – на тот дюйм, дальше которого оно не открывалось.
– Ты видела миссис Блейлок? Или... ты ездила домой?
Он опешил, услышав ее смех, – хриплый и горький.
– Я мылась в ее доме. – Она невесело улыбнулась, лицо ее вдруг исказилось.
Он знал, как не любит она плакать, и невыносимо было видеть, как старается она удержаться от слез. Лучше бы она заплакала!.. Том подошел к ней, сел рядом. Вблизи запах показался ему еще более омерзительным. Так пахло, должно быть, от людей в те далекие времена, когда они еще не имели привычки мыться и пользовались духами, чтобы заглушить запах грязи.
– Мне очень жаль. Я не должна была так себя вести, – проговорила она, опустив голову, затем схватила его за плечи и спрятала лицо у него на груди.
С усилием изогнувшись, он ударом ноги захлопнул дверь. Он не совсем представлял себе, почему она была так возбуждена, но не стал пытаться выяснять это. Это все потом, сейчас же она нуждалась в его поддержке – и он обнимал ее, гладил волосы. Он поцеловал бы ее, если в не отталкивающий запах. Он просто не мог пересилить себя и невольно отворачивался, задерживая дыхание.
Самое странное, что он уже встречал когда‑то этот запах. Когда‑то давно. Может, так пахли любимые духи одной из подруг бабушки?
Несмотря на запах, ему все же приятно было обнимать Сару.
– Я рад, что ты наконец вернулась, – тихо заметил он. Она еще крепче к нему прижалась. Ему пришло в голову, что зря он заставил ее ехать к Мириам
Блейлок. Очевидно, это было выше ее возможностей. Но кто бы тогда поехал?
– Может, дать тебе успокоительного?
– Не хочу!
– Сара, у тебя явный стрессовый синдром. – Он слегка отодвинул ее, держа за плечи. Ей это не понравилось – лицо ее было красным от слез, – и она обхватила его руками за шею, притягивая к себе.
– Я люблю тебя... – только и смог он сказать, морщась от боли в шее.
– О, Том, я так рада!
Он сжал ее в ответ, мечтая, чтобы она повторила его слова, и удивляясь ее молчанию.
– Я все же схожу за валиумом. Положи ноги сюда, дорогая. – На сей раз она безропотно ему подчинилась, и он уложил ее на диван, а сам поспешил по коридору в амбулаторию, чтобы взять таблетки. Ему ни в коем случае не следовало посылать ее на такое опасное дело. Это было жестоко, но он тогда ни о чем не мог думать, кроме угрозы со стороны Хатча. А теперь Сара находится в очень плохом состоянии. Перед его мысленным взором возник образ Мириам Блейлок – этого странного, бесполого существа, прекрасного – и лишенного всякой привлекательности.
Но вопрос, как относилась к ней Сара. Том вспомнил ее необычное поведение в палате Мириам, тот любопытный момент близости. Нет, конечно, ничего сексуального в этом не было. Но какая‑то связь между ними определенно ощущалась. Тома передернуло, когда он представил себе, как прикасается к этому... существу.
А одежда Сары – только ли о душе тля речь? А что если они с Мириам были вместе? И та гладила ее своими прекрасными руками... Да, что если она так делала?
Бедная Сара! Превыше всего ценила она свой профессионализм. Если они с Мириам развлекались в постели, то это значило, что Сара нарушила все свои принципы, да еще в самом начале обследования. А ведь какой потрясающий клинический случай!
Ничего удивительного, что она в таком смятении. У нее на то была веская причина.
Вернувшись в свой кабинет, он увидел, что она лежит, совершенно расслабившись, с закрытыми глазами, положив руку на лоб.
– Я принес валиум.
– Нет.
– Почему?
– Я не люблю слабость, ты это знаешь. – Сара резко поднялась. – Том, она очень красива. Это просто чудо. Волшебная красота. – Она улыбнулась. – Ты можешь в это поверить? – Слезы, пролитые несколько минут назад, все еще блестели на ее лице, но она уже весело улыбалась.
– Нет. Но у меня нет выбора. У меня есть данные. – Том едва верил глазам – столь велика была происшедшая в ней перемена. Несколько минут назад – слезы, сейчас – смех, но реальны ли были те противоречивые эмоции, что она выказывала? Не поэтому ли наступали у нее нервные срывы – оттого, что она мечется от одной крайности к другой?
– Ну и неделька выдалась, – с энтузиазмом заметила она. – Сначала Мафусаил, потом это. Меня преследует мысль, что здесь должна быть какая‑то связь.
Он и сам об этом думал, но отбросил эту мысль как совершенно бездоказательную.
– Нет, Сара. Тебе не следует так думать.
– Вероятно, в том, что произошло с Мафусаилом, было что‑то такое, что... привлекло ее.
– Как мотылька к огню. И каков же был способ привлечения? Запах?
– Способ, о котором мы ничего не знаем. Мы же ничего о ней не знаем, совершенно ничего!
Она выражалась слишком загадочно. Том уже устал, ему все время казалось, что он с нею препирается.
– Значит, телепатия. Но почему? Мафусаил ей что – родственник? – Сарказм. Заслужила ли она его? Возможно.
– Брось, будь посерьезнее. Помоги мне.
– Ты не примешь моей помощи. – Он протянул ей валиум. Она была в состоянии сильного стресса. Недавняя перемена настроения лишь подтверждала это, а может, ему только хотелось так думать.
– Мне не нравятся полумеры. Я лучше встану лицом к лицу со своими проблемами.
– Весьма благородно. Только не принимай душ где попало. Положительно это на твоей репутации не скажется. Не говоря уже о том, что ты будто надушилась в подвалах Клейнса.
– О Клейнсе и речи нет.
– Именно это я и имею в виду. Она схватила его за руки и напряженно, с затаенным страхом спросила:
– Мне угрожает опасность?
Том поморщился. Ему даже и думать не хотелось, что могло скрываться за этими словами, но вопрос словно висел в воздухе, требуя ответа.
– Конечно нет, – сказал он и мгновенно обругал себя за эту ложь. Откуда у него могла взяться такая уверенность? Как это ни парадоксально, он был сердит на нее. Она привела его в замешательство, расстроила. Ему хотелось снова увидеть жесткого профессионала, а не это вялое, мечтательное существо, принимающее ванны в домах своих пациентов и неспособное служить жизненно важным интересам Риверсайда. Особенно когда Сэм Раш интересуется их работой.
– Я чувствую себя так, будто я в опасности. Я ощущаю угрозу. Этот инцидент в доме Мириам очень странен, Том. Я тебе еще и половины не рассказала.
– Я весь внимание.
И она рассказала ему обо всем, что произошло, – ровным, невыразительным голосом, словно зритель, а не участник.
– Думаю, твое предположение верно, – заметил Том, когда она закончила. – Мы имеем дело с неведомым. И абсолютно непонятно, с каких позиций надо расценивать поведение Мириам Блейлок.
– Но все, что она делает, имеет отношение ко мне.
– Откуда ты знаешь!
Зачем ему нужно было ее разубеждать? Чтобы успокоить или... чтобы обманом заставить ее с этим смириться? Да, именно так. Сара нужна ему для того, чтобы поддерживать связь с Мириам, она – их единственное связующее звено. Значит, вот почему он солгал... Он просто грубое, грязное животное! Но изменить что‑либо он был уже не в силах.
Она молчала. С минуту он ждал ее ответа, но она просто сидела, понурая и задумчивая. Ему хотелось выжать из нее побольше информации, но он колебался. Устраивая Саре допрос, он наверняка ничего не добьется – он давно в этом убедился.
– Поверь, – сказала она наконец, – я знаю. Мириам Блейлок интересуется именно мной.
– Да, – ответил он в надежде вытянуть из нее еще что‑нибудь и смолк. Его вдруг бросило в пот. Что‑то непонятное творилось в комнате, воздух наэлектризовался – как перед грозой. Мысленным взором он увидел плотные зеленые облака, пробитые молнией. Брови защекотало от пота, и он нетерпеливо их вытер. Сара наклонилась вперед, обняв руками колени.
– Как странно! Ко мне словно прикоснулось какое‑то щупальце. Об этом даже и говорить‑то смешно. Том, но... но я и правда это почувствовала.
– Мириам Блейлок к тебе враждебно настроена?
Ее глаза широко раскрылись от удивления.
– Нет, совсем нет. Она – часть всего этого, как и Мафусаил. Это не совпадение. Мне кажется, что Мириам – я понимаю, все это очень субъективно – Мириам в каком‑то смысле стремилась отыскать меня после смерти Мафусаила. Как будто для нее это было очень важно.
– Мы, кажется, решили не говорить больше о телепатии. На настоящий момент очень немногие люди знают о Мафусаиле. Мириам Блейлок не входит в их число.
– Том, кто она? Теперь уже он улыбнулся.
– Ты же гений в нашей семье. Ты мне и скажи.
– Вряд ли она с другой планеты. Слишком похожа на человека. Возможно, другой вид, все время живший рядом с нами. Параллельное развитие.
– Это мнение не выдерживает критики. Как могло случиться, что за пять тысяч лет цивилизации их никто не заметил?
– А может, и заметил. Как насчет амазонок? Кто они были?
Он поднял брови, представив себе крупных, властных блондинок.
– Царице амазонок следовало бы держать в узде своих соотечественниц.
– Ты замечательный специалист по не относящимся к делу комментариям! Пойми же, родственный вид вполне мог остаться незамеченным. Может, они просто не хотят, чтобы их заметили. Если бы я скрывалась, а ты бы и не знал о том, что меня следует искать, ты бы никогда меня и не нашел – если бы я этого не захотела.
Он поцеловал ее в голову, опустился рядом с диваном на колени. Залах уже не так чувствовался, а может, просто его тянуло к ней.
– Я люблю тебя, – вновь сказал он. Его охватило какое‑то удивительное чувство – будто он посвящал себя ей. С отсутствующим видом она гладила его по голове, склоненной к ее коленям. Он скрючился у ее ног, пылая невообразимой страстью, заставлявшей его ощущать себя совершенно одиноким.
– Том, я боюсь.
– Эта ситуация пугает сама по себе.
– Что‑то заставило ее выйти из укрытия. Что‑то, касающееся меня, – она остановилась. Он схватил ее за руку, затем, поднявшись, скользнул рядом с ней на диван. Она прильнула к его плечу.
– Я не позволю, чтобы это произошло.
– Что?
– То, что, по твоему мнению, может произойти. Я, конечно, не так хорошо соображаю, как ты, но я тоже это чувствую.
– Давай не будем паниковать!
– Да я не боюсь. Я всего лишь озабочен и хочу тебя защитить. Я весь просто переполнен желанием... м‑м‑м... тебя защитить.
– Но не здесь же, не в кабинете, – и, выгнув спину, она провела рукой по его бедру.
Он поцеловал ее. Наступила тишина, уличный шум был еле слышен. За окнами, высоко в небе, плыли небольшие белые облака. Том все не мог оторваться от ее губ, ощущая в себе желание, какого никогда раньше не чувствовал. Ему хотелось схватить ее, сжать в объятиях так, чтоб она вскрикнула. Жаль, что диван такой маленький. Ее лицо в обрамлении темных волнистых волос оказалось на сгибе его локтя. Она смотрела на него счастливым взглядом.
– Не здесь, – снова сказала она. – Кто угодно может войти.
– Ты не любишь опасность?
– Я не тот человек.
– А меня так это возбуждает – и в подтверждение своих слов он резким движением расстегнул брюки.
– Том, в самом деле, это же сумасшествие!
– Нам это нужно.
– А что, если войдет Хатч? Ты будешь выглядеть как последний дурак.
Ее сопротивление только еще больше возбуждало его.
– Пусть входит. Ему будет полезно немного посмотреть на человеческую любовь, – он залез к ней под юбку и стянул с нее трусы.
– Том, это сумасшествие!
– Ты похожа на испорченную пластинку.
– Ну, это же... ох...
На сей раз он не церемонился с ней. Лицо ее порозовело, шея изогнулась, она в изнеможении водила головой из стороны в сторону.
– Я люблю тебя, – выдохнул он и все шептал ее имя в такт движению их тел. За дверью раздались голоса, но он предпочел их проигнорировать. Когда же в глазах ее мелькнула озабоченность, он стал осыпать ее поцелуями. Затем, приблизив губы к ее уху, он принялся нашептывать ей слова, которые – он знал – ей нравилось слышать. Непристойности только еще больше возбуждали ее.
Бедра ее ритмично вздымались и опускались, лицо покрылось бисеринками пота, на нем застыло удивленное выражение. Оргазм был уже близок, и Том едва сознавал, что голоса в коридоре не исчезли.
– Бога ради, это Чарли и Филлис за дверью! Поспеши!
Раздался стук в дверь. Сара прочистила горло.
– Один момент, пожалуйста, – пропела она, – он говорит по телефону.
– Ты не телефон.
– Спеши! Ты мужчина, ты ведь можешь быть быстрым!
– Не шепчи так громко, тебя услышат. Никогда еще не занимался он любовью в таких обстоятельствах. Каждое движение, каким бы незначительным оно ни было, несло с собой ощущение украденного счастья. Какое утонченное наслаждение – обладать Сарой здесь, на диване, когда дверь могла открыться в любой момент. «Во мне явно скрывается эксгибиционист», – думал он. В дверь снова постучали.
– Господи, с кем это он там беседует? У нас важное дело.
– Я знаю, Филлис, – сказала Сара задыхающимся прерывистым голосом. Диван содрогался от толчков, да и все в кабинете, казалось, ходило ходуном.
– Скорее, дорогой, скорее, – выдыхала Сара в ритм с движениями, – ну, давай же...
И он взорвался в ней – как звезда – миллионами жгучих, разбегающихся по телу искр. Мгновение лежали они тихо, пытаясь успокоиться, и лишь тяжелое дыхание нарушало тишину комнаты. Затем Том встал, застегнул брюки, спрятав свой все еще огромный орган.
– Я лучше укроюсь за столом, любовь моя, – заметил он, в то время как она, разгладив юбку, шла к двери.
– Извините, – сказала она, широко ее распахивая, – входите, пожалуйста.
Чарли и Филлис переглянулись. Том с трудом сохранял спокойствие. Лицо Сары было потным, порозовевшим, и она все никак не могла отдышаться.
– Ну и телефонный звонок, – нервно заметил Чарли.
– Давайте перейдем к делу, – прорычал Том. – Я не могу тратить на вас весь день.
– Нет, – пробормотала Филлис, – конечно нет.
– Давайте, давайте. – Он рад был видеть, как Сара послала ему воздушный поцелуй, в преувеличенном экстазе закатив глаза. Он даже загордился собой.
– Короче, – заговорил Чарли, – мы провели сравнительный анализ крови Мафусаила и Мириам Блейлок.
– Зачем? – резко спросила Сара. Она вскочила с дивана, на который только что опустилась в изнеможении, и подошла к столу: Чарли раскладывал на нем глянцевые цветные фотографии различных клеточных элементов крови.
– Мы заметили, что эритроциты в крови миссис Блейлок были того же цвета, что и у Мафусаила, когда он находился на завершающей стадии.
– И этот цвет?..
– Цвет его клеток под конец стал более интенсивным – уменьшилось потребление кислорода.
От Сары буквально искры летели. Тому пришло в голову, что в следующий раз неплохо было бы оформить ее под столиком в ресторане. На нее хорошо подействовала атмосфера опасности – ведь в любой момент кто‑нибудь мог войти в кабинет.
– К чему вы ведете? В обоих образцах присутствует один и тот же фактор пигментации? – На месте Сары был уже блестящий ученый, которого Том знал и любил.
– Несомненно, это так и выглядит. Но это не все. – Чарли достал еще несколько глянцевых фотографий. – Здесь вы видите эритроциты Мафусаила в разные временные интервалы. Они становятся все темнее и темнее. – На последней из фотографий они были темно‑пурпурного цвета и искаженной формы. – Помните, Джефф взял еще один образец крови у миссис Блейлок, после того как она уже проспала пару часов? Так вот, взгляните. – Пурпурный цвет сменился здоровым светло‑розовым оттенком.
– Вывод, – добавила Филлис, – состоит в следующем: миссис Блейлок во время сна избавилась от чего‑то такого, что убило Мафусаила.
Заметив панику в глазах Сары, Том быстро заговорил:
– Что ж, по крайней мере, вопрос об урезании бюджетных ассигнований отделению геронтологии отпадает. Сомневаюсь, что нам вообще потребуется собирать Совет. – Никто не улыбнулся. – А я‑то думал, вы будете в восторге.
– Мы уже ничему не удивляемся, – устало проговорил Чарли. – После того как мы сравнили образцы крови.
– А скажите‑ка мне, что все это значит?
– Откуда мы знаем, Том? – Тонкий голос Сары звучал нервно. – Объяснений может быть сколько угодно.
– Но все они не дадут ответа на вопрос, почему она пришла в клинику, – добавила Филлис.
– Ловкая особа, – задумчиво сказал Том. – Мы с Сарой как раз говорили об этом. Она каким‑то образом раздобыла книгу Сары, и вроде бы именно это ее сюда и привлекло.
Лицо Сары стало восковым.
– Ваше мнение, доктор Робертс?
– Это нечестный вопрос, Том.
– Твое будущее строится на этих нечестных вопросах.
Откинув голову, она упрямо выставила вперед подбородок. Губы ее были сжаты в прямую линию, глаза вызывающе сверкали. Но Том‑то знал, что скрывается за всем этим, – страх.
– Ну что ж, подведем итоги, – произнес Том. – Я собираюсь объявить «Проект Мириам Блейлок» проектом особой важности и стану его руководителем. Мы выбьем ассигнования из генерального фонда, обойдем Хатча.
– Разве это необходимо? Почему Хатч не может сотрудничать с нами? Пусть он и не соглашается со всем, что мы говорим или делаем, но он ученый, он понимает важность этой работы.
– Спасибо, Сара. Можно я тебе напомню, кто только что чуть не уничтожил твою лабораторию геронтологии? Я могу все устроить с помощью одного только телефонного звонка Сэму Рашу. Он поддержит нашу просьбу, даже и не вспомнив о Хатче.
– Хатч основал эту лабораторию!
– Сейчас толку от него не больше, чем от покойника. Мне очень жаль, но такое случается.
– Я расскажу ему...
– Нет уж, сударыня. У вас своя работа, а у меня своя. Давай не будем ссориться из‑за различий во мнениях. – Он поднял руку, предупреждая ее возражения. – Тем более что во «внешней политике» ты абсолютно не разбираешься.
Наступило молчание.
– Кажется, наше собрание закончилось, – проговорил Чарли. Он нервно рассмеялся. – На меня вы можете рассчитывать, босс.
– Не буду я говорить с Хатчем, – пробормотала Сара. – Мне некогда.
Чарли и Филлис собрали свои материалы и ушли. Том сидел, напустив на себя безразличный вид. Он ожидал нагоняя со стороны Сары, но она вместо этого подошла к дивану и плюхнулась на него, прикрыв рукой глаза.
Покрутив в пальцах сигару, Том закурил ее. Сейчас было самое время выкурить свою дневную норму. Потянувшись, он открыл окно, чтобы Сара не слишком жаловалась.
Но она совсем не жаловалась. Том с изумлением обнаружил, что она заснула. Так внезапно – бедная малышка. Сняв с крючка на двери свой плащ, он ее укрыл. Пусть поспит, а Рашу можно позвонить попозже, через час. Спешить теперь незачем. Это последнее открытие значительно укрепило его положение. Естественно, «Проекту Блейлок» потребуется специальный руководитель. Он не питал никаких иллюзий насчет того, что ему удастся заставить Хатча уйти на пенсию, но в одном он был уверен: захватить руководство над этим проектом он сможет, как сможет, кстати, и прибрать к рукам отделение геронтологии. Хатч, таким образом, окажется у него чуть ли не в подчинении, ибо в его ведении останутся самые банальные отделения клиники – отделения, не представляющие никакого интереса для всех Рашей этого мира.
Том посасывал свою сигару, время от времени глубоко затягиваясь, ощущая в легких теплоту дыма. Он с сожалением выпустил струю дыма. Все запрещено, все опасно. Как это типично для людей – все приятное, как, например, эта сигара, обязательно должно быть чертовски вредным.
Скорее для того, чтобы отвлечься от чувства вины, испытываемого им в отношении курения, он обратил свои мысли к более насущным проблемам, связанным с Мириам Блейлок. Она, несомненно, оказывала на Сару какое‑то странное воздействие.
Было в ней нечто такое, что напоминало ему его бабушку Хейвер, какой она стала после смерти мужа. Все ее друзья к тому времени уже умерли, но она не унывала, оставаясь по‑прежнему жизнерадостной, хлопотала по хозяйству, выращивала свои цветы, пекла один пирог за другим. Однако, бывало, взглянешь на нее повнимательней – и вдруг словно поднимается завеса, наброшенная безжалостной рукой времени, – и мурашки бегут по коже.
Однажды поздним вечером она ужасно закричала. Проснувшись, Том сначала подумал о пожаре. К тому времени, когда они поднялись наверх, она была уже мертва, но не от огня, а от чего‑то другого. Глаза ее были широко открыты, сведенные в судороге пальцы напоминали когти. Может быть, ей приснился кошмар, и она умерла от испуга?
Том помог отцу перенести ее в гостиную. За окнами завывал ветер, и он впервые тогда ощутил чье‑то незримое присутствие. Ночной кошмар – или ночной гость? 
Потом он всегда считал, что бабушка Хейвер умерла с какой‑то ужасной тайной на совести, и тот крик был ее последним криком на земле – но первым в аду.
– Кто ты, Мириам? – тихо спросил он, улыбнувшись про себя. «Хорош ученый, – подумал он. – Вот ты и готов поверить, что она слышит тебя, читает твои мысли».
А почему бы и нет?
Что такое этот мир? Клиника? Этот кабинет? Аромат его сигары? Что же, в самом деле?
Том пытался ободрить себя тем, что он в своих рассуждениях отталкивается от реальной действительности. На этой планете и правда могли жить два внешне сходных вида. Идеальный хищник был бы неотличим от своей жертвы. Все это прекрасно. И тут он вспомнил, как однажды в колледже кто‑то задал вопрос: что, если сущность реальности – это вера? То, во что верят, и есть реальность. Что, если реальные ведьмы летали на крыльях поверий над ночной Европой четырнадцатого века и совокуплялись с реальными демонами в реальном аду? Что, если боги действительно разгуливали среди древних греков?
Как Мириам Блейлок – среди нас?.. Сара верила в Мириам, и это было источником ее страха. Все зависит от нас. Возможно, Мириам – это именно то, что нам хочется видеть, – что бы мы ни видели... Возможно, именно такой смысл вкладывали древние в слово monstrum. 

* * *

Швабия: 1724 год 
Невыносимо холодно. Единственный свет – тусклый огонек оплывающей свечи. Плотный туман вокруг, дороги не видно. Деревья проплывают мимо, словно призрачные башни, ветви их шуршат, задевая стенки рессорной повозки.
Напротив Мириам сидят три ее сестры. Брата она держит на руках. Она нашла их в Париже, измученных, истощенных; они жили, питаясь скверной кровью больных бродяг. Девочки кутаются в свои суконные накидки – больно видеть их серые липа. Брат у нее на коленях совсем продрог – он весь одеревенел, привалился бессильно к ее груди. Она касается холодной щеки, стирая с нее влагу, – все вокруг пропитано туманом...
...И рука ее непроизвольно отдергивается, она сразу приходит в себя. Вся дрожа, она вновь дотрагивается до его – ледяной! – щеки.
Кожа – словно маска, натянутая на череп. Рывок повозки – и рот его раскрывается.
Она кричит, но голос ее теряется в скрипе рессор – возница подстегнул лошадей. Вдоль дороги стоят волки – дюжины и дюжины волков. Лошади несут, повозка кренится.
Без единого слова, с искаженными от горя липами сестры Мириам открывают дверцу и выбрасывают на дорогу тело своего брата.
Гнев охватывает Мириам. Они же не звери! Мириам распахивает дверцу с другой стороны и выпрыгивает из повозки – прямо в грязь. Возница, ничего не заметив, настегивает лошадей.
Внезапно наступает тишина. В десяти футах от нее жалкой кучкой лежит скрюченное тело. Она видит пар от дыхания волков. Какое безмятежное спокойствие на их мордах! Спокойствие – и смерть. Она ощущает их дыхание – дыхание демонов – во влажном воздухе. Один из волков бросается вперед и начинает трепать суконный плащ брата.
Она отгоняет его, вытаскивает брата из мерзкой, засасывающей грязи и, взяв его на руки, идет по дороге. Сердце ее разрывается от безутешной скорби. Впереди появляется повозка, в тумане она кажется огромной. Мириам слышит, как возница поет какую‑то жалобную песню – печальный напев дикого карпатского народа.
Без единого слова возвращается она на свое место, прижимая к себе ссохшееся тело брата. Сестры сидят, склонив головы от стыда, не в состоянии смотреть на нее.
Незадолго до полудня они прибывают в деревню. Возница спрыгивает на землю и взмахивает своей грязной шапкой. «Зэрнешти», – говорит он. Мириам дает ему серебряный флорин, держа его между пальцами так, чтобы он мог взять монету, не коснувшись ее руки.
Зэрнешти – это бедная деревенька в швабской глуши. Они приехали сюда, привлеченные слухами о том, что в этих диких местах их сородичи живут в относительной безопасности. В деревне стоит невыносимый смрад, здесь властвуют болезни и голодная смерть. Видны убогие лачуги – плетеные из веток и обмазанные глиной; бревенчатая церковь; за церковью – длинная приземистая постройка – постоялый двор. И со всех сторон лес – лес, таящий в себе угрозу; деревья мрачно нависают над разрушенными строениями. Сестры Мириам устремились к трактиру, края их длинных накидок волочатся по грязи. За ними бегут голодные свиньи.
Мириам оставляет брата в повозке и спешит за сестрами. Они так отчаялись, так голодны, что могут все испортить, могут расстроить ее тщательно разработанный план.
Они торгуются с хозяином постоялого двора, их высокие голоса сливаются с криками птиц в лесу. При виде золотого пенса хозяин подобострастно склоняется перед ними. Жадно схватив монету, он отводит грязную ткань, закрывающую вход, и они вчетвером, пригнув головы, входят. От вони у Мириам перехватывает дыхание. Она видит, как раздуваются ноздри ее сестер; они впились взглядом в молодую женщину, помешивающую что‑то в горшке. Подрагивают в масле фитили, освещая два стола в комнате; стены скользкие от грязи. Заметив вошедших, женщина бросает ложку и подходит. Кожа ее покрыта нарывами, рот полуоткрыт. Она становится перед ними на колени и протягивает руки, будто моля их о чем‑то. Она всего лишь просит их снять накидки.
Одна из сестер наклоняет голову, глаза ее алчно поблескивают. Мириам свирепо хмурится. Что толку от этой грязной больной твари? Сестры стали неразборчивы.
Но сестры не обращают на нее внимания. Они двигаются, как тени, в дымном сумраке помещения. Мириам мысленно умоляет их взять себя в руки, но сердца их не чувствуют прикосновения. Они продолжают искать сокрытые в темноте сокровища. Ножи, глаза и зубы сверкают в трепещущем свете.
Как в танце, Мириам движется от одной из них к другой. Все они отворачиваются.
Вопль яростной боли пронзает уши и переходит в сдавленный хрип. Хозяин постоялого двора схвачен. Затем возница, слишком поздно бросившийся к двери. Затем приходит очередь девушки: они набрасываются на нее в углу, но что‑то не получается – следует борьба, девушка визжит, вырывается, сбивая один из фитилей на пол, и швыряет под ноги нападающим угли из очага.
Когда они отпрыгивают, спасая свои юбки, она пробивает плечом плетеную стену и выбирается наружу. Серой тенью мелькает она среди папоротников и скрывается в лесу за постоялым двором.
Теперь им надо спешить, – она поднимет тревогу. Вся эта страна охвачена ужасом перед их народом. Целыми группами ходили они по Швабии, Трансильвании, Венгрии, Словакии, нападая на деревни и уничтожая все население. Они Спят в могилах – ведь никто не осмелится приблизиться ночью к кладбищу. Когда в деревне никого не остается, они бросают обескровленные останки в реку и идут дальше – к следующей деревне, к следующему городу.
Странные слухи ползут, опережая их. Все население охвачено суеверным ужасом.
Плохие времена. Столетия после падения Рима царила анархия. Теперь же, когда в Западной Европе стал устанавливаться порядок, они вынуждены уходить вглубь материка.
И дня не проходит без того, чтобы они не услышали о какой‑нибудь катастрофе. уходят в забвение древние имена – имена, которым учил Мириам ее отец: Ранфтий, Харенберг, Туллий. Вся Европа восстала против них. Безумны ползают вокруг с крестами и чесноком, разглагольствуя на скверной латыни.
Но – безумные – они сильны. Суеверия побеждают. К западу от Одры нет ни одного города, где не сожгли бы хоть одного из них.
Звон церковного колокола.
Ужасный вопль у двери. Это сестры Мириам, теперь отчаянно стремящиеся убежать, откинули грязную ткань, занавешивавшую вход. Снаружи – толпа из тридцати – сорока человек, стоящих вокруг перевернутой повозки. Ее брата передают по рукам, срывая с него одежду.
Внезапный поток света – остальные жители деревни вломились сзади, проломив стену. Медлить нельзя. Мириам бросается к куче сена в углу и закапывается в нее. Рев возбужденных голосов заполняет комнату.
С тяжелым сердцем, содрогаясь от ужаса, Мириам лежит неподвижно, свернувшись в клубок. Отчаянные крики ее сестер тонут в ликующем реве толпы.
Защищай их, говорил отец.
Как может она противиться его воле? А мать – мать, которая умерла при рождении этих тройняшек? Ужель бессмысленной была ее смерть?
Мириам сильнее их троих, вместе взятых, – она хорошо жила все это время и неплохо питалась. Но хватит ли у нее сил, чтобы освободить их?
Голоса становятся все радостнее: жители грабят повозку и захваченных сестер. Они находят всего несколько жалких золотых пенсов, но для них это королевское сокровище.
Внезапно несколько человек бросаются к куче сена – что ж, она готова к встрече! – но, схватив часть прикрывающей Мириам соломы, они убегают. Солома нужна для того, чтобы разжечь костер. Мириам они не заметили.
У одной из стен стоит огромный железный вертел для копчения свиных туш. Раздается треск – солома вспыхивает вокруг бревен.
Поняв, что должно произойти, сестры Мириам начинают выкрикивать ее имя: «МИРИАМ! МИРИАМ!». Она рада, что они не знают, где она прячется. Она вновь и вновь повторяет себе, что не может их спасти, что не может она одна противостоять пятидесяти жителям деревни. Она лежит в грязной соломе, и крысы время от времени пробегают по ее телу, и она слышит, как сестры призывают ее на помощь.
Никогда еще в ней так не нуждались. И снова вспоминает она отца. Он был героем.
Она начинает раскидывать солому, хочет сесть, но застывает, прикованная к месту ужасным зрелищем. Ее младшая сестра раздета. Ее привязывают к вертелу. Ее кладут на огонь!
Раздается потрескивание, словно горит пергамент. Она кричит не переставая, голова ее дергается из стороны в сторону, волосы дымятся и кажутся красными от огня.
Они уменьшают жар и начинают медленно вращать вертел.
Кажется, уже целую вечность звучат ее крики!.. Но вот голос у нее пропадает, и слышится один только хрип.
Две другие сестры Мириам сгорбились в углу, крепко связанные вместе, как два гуся в базарный день.
Ночь наступает раньше, чем они успевают поджарить всех троих.
Мириам искусала себе губы до крови, стремясь удержаться от крика. Все тело ее горит от тысяч укусов насекомых. До поздней ночи комнату наполняют запах жареного мяса и веселые вопли толпы. Конечно, они веселятся: они захватили золото и насытились мясом ее сестер – столько мяса они не ели уже много лет. С наступлением зари они принимаются за свое отвратительное черное пиво и совокупляются. Потом засыпают.
Мириам выскакивает из укрытия и бежит. Она поднимает тело брата из грязи, куда его бросили, и несется с ним в лес, спеша изо всех сил, стремясь скорее уйти от этого ужасного места. В ее сердце – боль по потерянным сестрам: она не осмелилась даже приблизиться к их костям!..
Внезапно она оказывается на залитой утренним светом прогалине. Цветы колышутся у нее под ногами, величественный Карпатский массив возвышается в ясном небе, и пред этим величием скорбный вопль вырывается из ее груди. Но ни звука в ответ. Все тихо.
Одиночество гложет ее. Может, зря она сбежала? Пусть бы схватил ее этот сброд, пусть бы предали ее огню! Но жизнь так прекрасна... Быть героями – удел мертвецов, а она должна жить.
С братом на руках она пускается в путь, к перевалу, в надежде отыскать за ним лучшие земли.

9

Джон не стал возвращаться в дом при Мириам, он решил дождаться ее ухода. Так безопасней, а уж обмануть‑то электростатический барьер он всегда сможет. Он попал в дом через заброшенный туннель, которым до этого воспользовался для побега. Он не просто так стремился в дом – у него было здесь дело. Он шел по комнатам в абсолютной тишине. Заметил в библиотеке разбросанные газеты – во всех содержались сенсационные материалы о его преступлениях. Он усмехнулся, вспомнив о ее осторожности. Это большой город. Полиции придется повозиться.
Он задержался на мгновение, закрыл глаза. Начиналась очередная галлюцинация. На этот раз пышущая здоровьем девушка лет четырнадцати вплыла в поле его зрения. Джон изо всех сил пытался не обращать на нее внимания; он был крайне недоволен этими недавно возникшими побочными эффектами его отчаянного голода. Она сделала шаг вперед; запах ее заполнил его ноздри, заставив их трепетать от возбуждения. Это просто сводило с ума! Он сердито помахал руками перед собой. Пусто. Голод опять заворочался внутри. Скоро снова придется идти на охоту.
Он стал подниматься по лестнице, задержался у двери в их спальню. Хоть он и шел на чердак, причин для спешки не было. Уж он‑то сумеет отомстить ей, он ранит ее в самое сердце – времени еще достаточно, так приятно стоять и наслаждаться мыслями о том, что скоро здесь произойдет.

* * *

После разговора с Сэмом Рашем Том так воодушевился, что решил отпраздновать это дело. Сара хотела остаться со своей группой в лаборатории, но он сумел убедить ее, что на данном этапе проект может обойтись и без нее. Да и в любом случае – как работать, если ей не удалось привезти Мириам Блейлок обратно в Риверсайд? Без объекта наблюдения им не за чем было наблюдать.
– Ты уничтожил человека и празднуешь это, – заметила Сара, когда они сидели за столиком в «Лас‑Пальмас», мексиканской закусочной на Восемьдесят шестой улице.
– Ничего такого я не праздную, Хатч по‑прежнему занимает свою должность.
– Величайшее открытие в истории – а ты вырвал его у Хатча прямо из рук. Да‑да, ты. Он подмигнул ей.
– Ладно. Я – людоед.
– Сукин ты сын, – она улыбнулась. – Одни амбиции. Ужасно хочется тебя наказать, Том. Бог свидетель, как тебе это необходимо. Но все дело в том, что мне сейчас чертовски хорошо – будто гора с плеч упала – и я просто не в состоянии рассуждать непредвзято. Знать, что мы выбрались из‑под пяты Хатча, это... ну, в общем, дело стоит того, чтобы отпраздновать.
– Я людоедствую, только когда речь идет о защите твоей темы.
– Перестань ухмыляться. Ты становишься похож на заядлого шулера.
– Кажется, меня оскорбляют?
– А ты и рад. – Она подняла свой стакан с пивом. – За тебя, сукин сын.
– И за тебя, сучья лапа.
– Не смей называть меня всякими нехорошими словами! Я этого не заслуживаю.
Он понимал, что еще немного – и может разгореться настоящий спор, поэтому ничего больше не сказал. Подошел официант, и они сделали заказы. Том удивился, услышав, что Сара заказывает самый большой в меню обед: обычно ей хватало закусок. Иногда ему казалось, что ей ничего не нужно, кроме горстки птичьего корма на день.
– По крайней мере, ты хоть действительно проголодалась. Это хороший знак.
– Прогрессирующий невроз. Через несколько лет я буду жирной, как голубь.
– И тебе это безразлично? Ее глаза блеснули.
– Сегодня мне хотелось бы поесть. И ничего особенного в этом нет. – Она сделала паузу. – Просто какой‑то волчий голод. Секунду назад я чуть не схватила салат прямо с подноса, – и она кивнула на официанта, лавировавшего между столиками.
Заказы принесли быстро. В течение пяти минут Сара молчала, целиком поглощенная едой.
– Хочешь еще? – спросил Том.
– Да!
Он сделал знак официанту и повторил заказ. Ее аппетит был просто великолепен, но если она будет продолжать в том же духе, то скоро превратится в сардельку.
– У тебя есть карандаш и бумага? – спросила она. – У меня появились кое‑какие глубокие мысли.
– Я их запомню. Говори.
– Первое. Мы, несомненно, правы, предполагая, что Мириам эволюционировала от предка‑примата. Она слишком близка к нам, чтобы это было не так. Второе. Вывод. Мы должны провести тщательное рентгеновское обследование скелета, чтобы определить, о какой ветви приматов идет речь. Третье. Она и ей подобные живут... как бы это выразиться... в симбиозе с нами – иначе зачем им нужно было бы скрываться? Они берут от нас что‑то такое, что мы бы им иначе не отдали.
– Из чего это следует?
– А какой еще у них может быть мотив, чтобы скрываться? Этот вопрос нельзя упускать из виду. Они делают это специально. И, должно быть, это довольно трудно. Ведь совсем непросто так долго оставаться необнаруженными. – Она сделала паузу, как цапля проглотила пару кусков. – Интересно, что они от нас берут. Интересно, узнаем ли мы это когда‑нибудь.
Том позавидовал ясности ее мышления. Все это дело она свела к двум важным вопросам.
Внезапно она перестала есть. Уронив вилку на блюдо, она взглянула на него; лицо ее было мертвенно‑бледным.
– Давай выбираться отсюда.
Том послушно оплатил счет, и они вышли в толпу, заполнявшую Восемьдесят шестую улицу. Дым вился над лотками с жареными каштанами, из радиоприемников под мышками гуляк неслась музыка диско. Они прошли мимо китайского ресторана, мимо немецкого ресторана, мимо греческого ресторана. Толпа поредела только тогда, когда они свернули за угол, на Вторую авеню.
– Боюсь, мне придется расстаться с обедом.
– Ну и Бог с ним, – он не удивился: она съела столько острой пищи. – Ты сможешь это сделать...
Она подскочила к сточной канавке у тротуара. К счастью, их дом находился рядом, и Херб, швейцар второй смены, видел, как это произошло. Он рысцой подбежал к ним с салфеткой в руке.
– Доктор Робертс! – Его низкий голос был полон удивления. – Господи, вы, должно быть, подхватили желудочный грипп, мадам.
Том держал ее голову. Она вытерла полотенцем вспотевшее лицо. Машины проносились в трех футах от них. Прохожие сновали по тротуару. С ревом промчалась пожарная машина. Сара сильно закашлялась.
– О, я чувствую себя просто ужасно, – простонала она. – Том, я так замерзла!
– Пошли, уложим тебя в постель!
– Вы сможете это сделать, доктор? Хотите, я ее понесу?
Сара с трудом сделала шаг.
– Нет, спасибо, Херб.
Она прошла в холл, буквально вися на руке Тома. В уме он перебирал различные виды пищевого отравления. Для ботулизма это слишком внезапно. Они не заказывали грибов, значит ими отравиться она не могла. Вероятно, старая знакомая – сальмонелла, а может, просто переедание. Ей надо полежать в тепле, и в три секунды она будет на ногах.
– Гонсало, – сказал Херб по местному телефону, – иди присмотри за дверью. Я поеду наверх с врачами.
Они тихо ехали в лифте, слышалось только дыхание Сары.
– Том, сейчас начнется снова! – голос ее дрожал.
Они проезжали девятнадцатый этаж.
– Еще секунду, золотце...
Херб выглядел несчастным – опять убирать лифт. Но до этого не дошло, она смогла добраться до прихожей. Том наполовину сердился на нее, наполовину жалел.. Ей не следовало есть как бегемот, в конце концов. Она от этого пострадала, и он страдал вместе с ней.
– Пошли, малышка, – сказал Том – Пора в кровать. – В ответ он услышал только стон.
Сара совершенно без сил упала на кровать; Том поставил рядом с ней на пол ведро и снабдил строгими инструкциями по его использованию. Затем без лишних слов он убрал прихожую, не испытывая при этом никакой брезгливости. Херб исчез, пока он укладывал ее в постель. Винить его было не в чем.
Вернувшись, он с изумлением увидел, что Сара сидит на кровати.
– Мне лучше, – заявила она, сверкнув глазами – словно бросая ему вызов, если он будет противоречить.
В это мгновение зазвенел дверной звонок.
– Черт побери, им никак не оставить тебя в покое!.. Кто это?
– Снова Херб. Вам пакет, доктор.
Том открыл дверь.
– Посыльный принес это, когда Гонсало заменял меня, доктор Хейвер. – Это была небольшая коробочка, обернутая красивой синей бумагой и обвязанная ленточкой. Она была адресована Саре. Пожав плечами, Том понес ее в спальню.
– Кто мог послать мне подарок?
– Открой, может быть, внутри есть карточка.
Она встряхнула коробку и прислушалась.
– Боишься бомбы, дорогая?
С легкой улыбкой на лице она разорвала обертку. Сразу же комната наполнилась сильным запахом духов. Там было шесть кусков желто‑зеленого мыла.
– Господи помилуй, выброси это, – и чем скорее, тем лучше!
– Это прислала Мириам.
– Тебе не кажется, что запах у него... какой‑то чрезмерный?..
– Брось, дорогой, запах восхитительный! – Она поднесла кусок мыла к носу и втянула воздух. – Чудесно. Я говорила ей, как оно мне понравилось, когда была у нее. Она просто проявляет внимание.
– Ладно, хватит об этом. Только, Бога ради, заверни его во что‑нибудь. Мне надо к нему привыкнуть. – Затем его вдруг осенило. – Бог ты мой, я же знаю, что это за мыло! – Он схватил кусок. Да, именно так, на нем было напечатано: «Бремер и Кросс, торговый дом». Том расхохотался, бросив мыло на кровать.
– Ну и какого черта ты смеешься? Это мыло специально для нее делают.
– О, да! Несомненно! Ты знаешь, что это такое? Мыло гробовщиков. Его используют, чтобы обмывать трупы. Вот откуда я помню этот чертов запах и почему меня от него начинает тошнить. Им мыли бабушку Хейвер, когда я был маленький. Чтобы не воняло в гостиной.
Прикоснувшись к куску мыла, Сара отдернула руку. Том приблизился к ней.
– Ее мыслительные процессы отличаются от наших.
– Но она говорила...
– Кто знает, что она говорила? Ты не можешь утверждать, что понимаешь ее. Может, это какая‑то шутка.
После длительного молчания Сара согласилась, что, вероятно, так оно и есть. Она не стала возражать, когда Том выбросил мыло. Тошнота вроде бы прошла, да и лихорадить Сару перестало, так что они не стали выяснять причины ее недомогания.
– Тебе, вероятно, даже не нужно менять электролит, – прокомментировал Том, – или что там у тебя внутри?..
– Отлично. Тем более я даже пить не хочу.
– Подожди, скоро захочешь. О, смотри‑ка, – он просматривал телепрограмму, – на тринадцатом в девять «Великие представления». Сейчас ровно девять.
Когда они смотрели телевизор, Том заметил, что Сара потирает правую руку.
– С тобой все в порядке?
– Да...
– Может быть, ты растянула мышцу на улице.
– Она болит у меня весь день. – Сара включила лампу у кровати. – Том, посмотри! – На предплечье у нее была крошечная красная точка.
– Ты сдавала кровь?
– Когда я могла ее сдавать? Может быть, меня кто‑то укусил. Могу поспорить, что именно из‑за этого я и приболела.
Том внимательно осмотрел ранку. Синяк вдоль вены, краснота самой ранки – все говорило о том, что Саре сделали переливание крови.
– Паук меня, что ли, укусил?! – в сердцах сказала она.
Том подметил раздражение в ее голосе. Она была испугана. Он коснулся ее плеча.
– Если так, то беспокоиться не о чем. Укус незначительный.
– Да. Незначительный...
– Именно так, дорогая. Нет ни сужения зрачков, ни судорог. В случае серьезного укуса паука все эти симптомы обычно налицо.
Она вздохнула.
– Это отвратительно, но я снова невообразимо голодна.
Том не знал, что и сказать. Он перебрал в уме симптомы. Подумал, не сходить ли ей в амбулаторию, но сразу же отбросил эту идею. Симптомы были слишком незначительными. Тысячи людей проходят через пищевое отравление и укусы насекомых – в легкой форме – ив больницы не обращаются. Тем не менее, Том беспокоился. Он посмотрел на ее лицо. Цвет довольно бледный, а его непривычная округлость говорила о легкой отечности. Кожа была холодной и сухой на ощупь.
– Голодна или не голодна, – сказал он наконец, – я думаю, что прежде всего тебе следует поспать. А утром мы плотно позавтракаем.
Она не стала спорить, но в глазах ее появилась тоска. Раздевшись, они устроились в постели. Полистав в течение пяти минут «Тайм», Том выключил свет. Он лежал, слушая, как она ворочается – а ворочалась она довольно долго, – и расслабился только тогда, когда ее дыхание стало глубоким и размеренным. Прикоснувшись к ней, он убедился, что лихорадки у нее нет. Наконец, сон охватил и его.

* * *

Раскатисто загремел гром, и голубая молния осветила потолок. Сара уставилась в темноту, последовавшую за вспышкой. Ей померещилось или на самом деле чей‑то силуэт мелькнул в коридоре? Послышался шум дождя. Ветер завывал, огибая здание. Она лежала совершенно тихо, едва дыша, и ждала следующей молнии.
Когда молния блеснула, Сара убедилась – в коридоре пусто. Сердце стало стучать спокойнее. Хорошо, что она не стала будить Тома. Она закрыла рукой глаза. По коже у нее бегали мурашки, все тело ныло, ей было холодно. Она вдруг увидела как наяву: гамбургер «Виг‑Мак», бутерброды с жареным мясом и огромный бокал холодной кока‑колы. Она всегда с отвращением относилась к таким вещам. Однако видение не исчезало. Глаза ее обратились к часам на шкафчике. С кровати трудно было определить время, но ей показалось, что часы показывают примерно полтретьего.
Неподходящее время для прогулок по Нью‑Йорку. Она мысленно представила себе закусочную «Макдональдс» на Восемьдесят шестой улице: несколько посетителей склонились над кофе – наверное, пара полицейских, устроивших себе перерыв. Она даже ощутила запах этого заведения, райский запах.
Медленно и очень осторожно Сара выскользнула из постели. Одно неловкое движение, Том проснется – и она может распроститься с мыслью о еде. «Макдональдс» недалеко; с ней, вероятно, все будет в порядке. Она натянула джинсы и свитер, завязала шнурки туфель. Выходя из квартиры, она заметила, что Том – как обычно – забыл запереть дверь. Она задержалась, закрывая своими ключами оба замка, и пошла к лифту. Для якобы безжалостного карьериста Том был на удивление рассеян.
Двери лифта открылись в пустой холл. Раздавался громоподобный храп – Херб спал на посту. Двери на улицу были заперты, так что Саре придется стучаться, когда она вернется.
Воздух после грозы был свежим, пахло влагой и зеленью. Лишь шелест ветра слышался в ночи. Сара пошла вперед с ощущением, что, решившись выйти на улицу в такой час, она обрела какую‑то тайную силу. Пройдя два дома, она свернула на Восемьдесят шестую. Как она и ожидала, «Макдональдс» был открыт, но вопреки ожиданиям – переполнен. Ей пришлось минут пять простоять в очереди, нетерпеливо переступая с ноги на ногу от голода.
Сара заказала два «Биг‑Мака», бутерброды с жареным мясом, сладкий пирожок и кока‑колу. Схватив еду, она нашла место напротив неуклюжего? молодого человека, который не пожелал даже взглянуть на нее. Оскорбление щелкнув пару раз языком, он встал и скользнул к другому столику. Сара внимательно посмотрела по сторонам – и чуть не рассмеялась: кроме нее, здесь все были «голубыми» – трансвеститы, уткнувшиеся носом в молочные коктейли, мальчики в коже, пожирающие бутерброды с говядиной, мужчины в откровенных платьях до полу, медленно танцующие между столиками.
Сару оставили в покое, чему она была рада. «Биг‑Маки» показались ей необычайно хорошими – ароматными и идеально приготовленными. Они даже лучше, чем обычно, гораздо лучше. А кока‑кола и бутерброды просто превосходны. Ничего себе заведение – пища для гурманов после захода луны.
Единственное, что помешало ей взять еще пару «Биг‑Маков», – это воспоминание о том, что произошло раньше. Она не чувствовала сытости, но здравый смысл советовал ей не переедать. По крайней мере, Том пообещал обильный завтрак. Она представила себе яйца и горячие, с приправами, сосиски, и гору намазанных маслом тостов, и, может быть, оладьи. У нее просто слюнки потекли. На больших часах над прилавком было три часа. Оставалось по меньшей мере четыре часа до того, как она сможет попробовать этот завтрак. Она заставила себя встать и уйти из ресторанчика. Она проведет эти часы, прогуливаясь; ей не хотелось возвращаться в спальню.
Ее недавнее недомогание, казалось, прошло. Снова накрапывал дождь, однако Сара была этому только рада. Так приятно ощущать его всеобъемлющую прохладу. Голод все не проходил, но он лишь добавлял пикантности возникшему у нее чудесному ощущению. Она медленно двинулась в восточном направлении мимо пустых магазинов и темных зданий; более быстрым шагом прошла тихий участок между авеню Йорк и Ист‑Энд. Дома здесь были более старые, а огней гораздо меньше. Поперек Ист‑Энд‑авеню отбрасывал мрачную тень парк Карла Шурца. Своими старыми фонарями, освещавшими дорожки, и туманом, висевшим под высокими деревьями, этот парк воскресил в ее памяти детство – она жила тогда в Саванне. Она вспомнила Бобби Дьюарта, сладкий запах его кожи, прекрасные, долгие часы, которые они проводили вместе, робко касаясь друг друга, среди надгробий старого городского кладбища Саванны. А потом они ходили вдоль доков, дышали соленым ветерком, дувшим вечером от реки, смотрели, как последние туристы выходят из ресторанчика «Дом пирата», и клялись в вечной любви.
В четырнадцать лет она и не думала о том, сколь изменчиво время. Ее отца вскоре перевели в другое место, недалеко от Де‑Мойна. А Бобби Дьюарт? Она не имела ни малейшего представления о его судьбе.
И в те мгновения, когда она пересекала Ист‑Энд‑авеню, ощущая всей кожей чувственность ночного парка, она вспомнила свою юношескую любовь во всей ее робкой и страстной полноте. Любовь, с самого начала обреченная на смерть, – тем не менее не была ли она в каком‑то смысле вечной?
Сердце болезненно защемило – она затосковала обо всех своих потерянных укромных уголках – местах тайных встреч, о ночных скамейках и заросших тропинках. Она медленно шла по тротуару, с той же сладкой, щемящей болью вспоминая все свои великие любови – и Бобби, и других, и... да, Тома тоже. Он тоже был великой любовью, она этого не отрицала. Она прошла через парк; за ним простиралась эспланада, ограниченная с одной стороны зданиями, а с другой – Ист‑Ривер. Течение, всегда такое быстрое, шумело в темноте внизу. Далеко от берега по прыгающим огонькам можно было различить небольшой катер. На эспланаде блестели еще мокрые от дождя скамейки. Сразу за скамейками высились жилые дома. Террасы нижних этажей выступали, вероятно, футах в десяти над дорожкой. В темноте здания приобретали какое‑то особое качество, которого у них не было днем. Сара не могла точно определить, что это такое. Конечно, не угроза, нет. Скорее, ощущение тайны.
Их пустые окна были... м‑м... интересными. В том состоянии, в каком она сейчас находилась, мысль забраться на одну из этих террас не показалась ей такой уж дикой.
И что бы она тогда стала делать?
Она ощутила во рту вкус персика, и как его сладостный сок наполняет ее восторгом...
В этих домах спали люди – тысячи людей, каждый погружен в свои собственные сновидения, каждый уязвим и тих.
Сара медленно шла, полная неясной, едва уловимой тоски. Она ощущала стремление ко всему красивому, думала, что не существует на свете ничего уродливого.
Ей захотелось забраться в одну из квартир, потрогать вещи, людей, погруженных в сон, услышать тихое дыхание спящих.
Она вдруг обнаружила, что стоит на одной из скамеек. Если она вытянет руки над головой, то нижний балкон окажется в трех футах от нее. Сара припала к скамейке. Подпрыгнув, она, быть может, смогла бы схватиться за край балкона.
Что? Это же абсурд. Ее поведение не укладывается ни в какие рамки. Психопатия. И все же – мышцы ее напрягались, руки вытягивались, чтобы хватать, глаза измеряли расстояние. В ее личности не было и следа психопатического поведения. Она даже чересчур цивилизованна, если уж на то пошло.
Мгновение – и она уже висела, цепляясь пальцами за край балкона, болтая в воздухе ногами. Это было невозможно – и тем не менее она это сделала.
Ее руки и пальцы не болели, а должны были бы. Более того, они казались стальными. Подтянувшись, она оглядела террасу. Там была рама с вертелом для барбекю, пара шезлонгов и трехколесный велосипед. Правой рукой она схватилась за железный стержень решетки, ограждавшей террасу.
Она начинала ощущать странную, все увеличивавшуюся злость, стремление забраться туда и...
Она спрыгнула на землю, грохот удара разнесся по эспланаде. Тот образ, который заставил ее разжать руки, теперь заставил вжать голову в плечи и обхватить себя руками, чтобы оградиться от этого кошмарного видения.
Как могло только прийти ей это в голову?! Она любила людей, это было основой ее жизни. Как могла она, даже на мгновение, пожелать убить невинное человеческое существо, разодрать его, как... ну, так, как она себе это представила.
Как будто бы кто‑то другой жил в ее теле, какое‑то дикое существо, подчинявшееся нуждам, о которых она не имела ни малейшего понятия.
"Всегда ли это было во мне, далеко за пределами той меня, которую я знаю?"
Да. В скрытом виде, но было.
Теперь оно ожило. Она чувствовала, что в ней шевелится и пробуждается что‑то исполинское. Оно было старо, как мир, – но также и ново. Оно привело ее сюда среди ночи, превратило такую простую вещь, как голод, в ненасытное вожделение, вызвало в ней такой ненормальный интерес к людям в квартирах.
Она быстро пошла по эспланаде, стараясь найти более открытое место, где бы она испытывала меньше соблазна так себя вести.
Когда она шла, у нее возникло жуткое ощущение, что кто‑то – или что‑то – движется вместе с ней, идет вместе с ней... дышит вместе с ней.
Что‑то не совсем от мира сего.
Оно было высоким, бледным и быстрым, как ястреб.
Она побежала, почти неслышно, туфли на резиновой подошве тихо шлепали по тротуару. Резина поглощала звук – но не страх. Сара вдруг пригнулась, обхватив голову руками.
Казалось, огромные крылья взнеслись к небу.
Галлюцинация.
Внезапно ей вспомнился след от укола. Конечно, вот что это было. Не укус насекомого и не какая‑нибудь другая невинная рана. Мириам что‑то впрыснула ей с помощью шприца.
Бледное существо движется, резиновые трубки, сосуды с кровью, красная кровь...
Темно‑красная кровь, как у рептилии.
Сара, обезумев от страха, бежала по парку – мимо недвижных качелей, мимо площадок для игры в мяч, мимо каталки, песочницы, мимо высоких деревьев, с которых капала вода.
«В меня что‑то влили. Она дала мне кровь. Свою кровь?» Воспоминание: Мириам берет кровь из собственной вены с помощью примитивного катетера.
Сара словно вросла в землю. Голос, голос Мириам, она снова и снова повторяет: «Ты не можешь двинуться, ты все забудешь, не можешь, забудешь...»
Но голос шел не от Мириам. Он шел от того странного, нечеловеческого существа, статуи с катетером в руке, катетером, ведущим к сосуду с кровью.
Когда он раздулся от черной крови, его подсоединили к руке Сары. Она смотрела, как кровь входит в нее – восхитительное ощущение, лишавшее ее возможности прекратить это, вытащить иглу.
На помощь!
Она выскочила из парка, она бежала по улицам, она проносилась мимо знакомых перекрестков, мимо магазинов, которые она хорошо знала, – но также бежала она и сквозь странный, незнакомый мир, по планете смерти, являвшейся одновременно и этой планетой.
Она остановилась, запыхавшись. Сердце прыгало у нее в груди. «Предполагается, что я не должна этого знать, – думала она. – Это невероятно. Но это правда, это должно быть правдой». Она потрогала руку, нашла затвердение в том месте, куда была воткнута игла. При нажатии оно болело.
Это было реальностью.
Прямо сейчас, в это мгновение, кровь Мириам текла в ее венах и смешивалась с ее собственной кровью.
Черная кровь? Отвратительное существо с голосом Мириам? Кошмар? Какая‑то шутка?
У нее была сотня отчаянных вопросов – и ни одного ответа.
Например, мозг ее мог прорвать гипнотическую блокировку. Правда, могло быть и так, что блокировка должна была исчезнуть сама по себе спустя какое‑то время.
Она попыталась успокоиться: «Дыши глубже, вспомни о своих преимуществах». Она была способна думать, она могла применить разум и научные познания при рассмотрении данной ситуации. С помощью своего знания она могла спастись.
Первой ее мыслью было как можно скорее идти домой, взять Тома и поехать в Риверсайд для анализов. Но вместо этого она села у обочины. Чтобы все прошло хорошо, ей нужно собраться, настроить себя должным образом. Одно неосторожное слово – и ее сочтут сумасшедшей.
Пустая улица выглядела вполне мирно. Жители ближайшего дома посадили тюльпаны, и они мягко поблескивали в свете фонарей. Деревья выпустили новые листья. Этот уголок Нью‑Йорка и сам по себе мог бы быть маленьким городком – так тихо он спал, так сладко пах.
Сара подняла глаза вверх. Быстро двигались облака, отсвечивая желто‑красным светом городских огней. То там, то здесь сквозь них проблескивала звезда. На западе в облаках плыла луна.
Воздух вокруг Сары внезапно пришел в движение – словно от взмахов гигантских крыльев.
Снова галлюцинаторные явления.
Казалось, огромная птица беспокойно летала прямо у нее над головой. И внезапно перед Сарой возник удивительно живой образ Мириам, выражение лица ее было совершенно безмятежным...
Она вскочила, подавив крик. Это лицо было реальным. Но Мириам нет поблизости. Сара здесь одна! Просто очередной болезненный симптом, именно так это и надо рассматривать.
Вопль умирающего Мафусаила пронзил воздух.
Сара прижала ладони к ушам, ощутив в правой руке резкую боль в месте укола. Еще один симптом. Все переживания этого вечера – не что иное, как симптомы, начиная со рвоты и кончая галлюцинациями и неутолимым голодом. И со всем этим можно будет справиться, надо лишь набрать побольше данных.
Она двинулась вперед, на сей раз решительно и целеустремленно. Она не станет жертвой рецидивирующего психоза. Она подойдет к этому как профессионал и преодолеет его с помощью одного из лучших исследовательских институтов мира.
Мотивы Мириам, какими бы они ни были, могут и подождать своего часа.
Ее придется взять под опеку. Она опасна, за ней необходимо тщательное наблюдение. Что ж, прекрасно, у них специально для таких случаев существовали определенные процедуры, принудительное лечение.
Дойдя до Эксельсиор‑Тауэрс, она более или менее взяла себя в руки. Она стала искать свои ключи, чтобы не будить бедного Херба в такой час. Он растянулся – храпящая куча тряпок – на одном из диванчиков в холле. Бедняга работал, вероятно, на двух или трех работах.
Несмотря на то что она спешила, Херб ее чем‑то странно заинтересовал. Он выглядел таким беспомощным... Сара подошла поближе и поморщилась: слишком сильный запах, как у тухлого мяса. Она прошла к лифту и поехала на свой этаж.
В квартире было тихо. Из спальни доносилось чуть слышное размеренное дыхание. Том, очевидно, не скучал по ней. Сара прошла в ванную и включила свет.
Это определенно была отметка от укола, слегка инфицированная. Первым делом надо будет проверить кровь на совместимость. Если кровь Мириам не будет нормально взаимодействовать с ее собственной, то Сару ждет необратимый шок.
Им нужно действовать быстро. Тот факт, что ничего не произошло за прошедшие восемь – десять часов, конечно, давал повод для надежды, но сам по себе ничего не доказывал. Она в любой момент могла потерять сознание.
– Том!
Он зашевелился в постели, застонал. Она схватила его за плечо, встряхнула.
Это было похоже на электрический удар. Огоньки замелькали у нее перед глазами, тело мучительно содрогнулось. Качаясь, она отступила, пораженная яростным потоком ощущений.
Так приятно было прикасаться к его коже!.. Так возбуждающе‑щекотно... Мурашки побежали у нее по коже. Соски напряглись под свитером. У нее вновь возникло то самое чувство, какое она испытала, вися на террасе, – какое‑то агрессивное стремление, злость, нечто, связанное с ее новым, безудержным аппетитом.
Она ощутила сильный – крайне приятный – запах. Это был запах не пищи, но в то же время и... он. Неужели Том вставал и брал еду с собой в постель? Хотя это похоже на него – встать для того, чтобы перекусить, и даже не заметить, что ее нет.
Том проснулся от звука возбужденного дыхания. Он резко сел на кровати. Сначала испугался – он ничего не мог различить в темноте.
– Сара?
– Да.
Что за чертовщина происходит с ней?
– Ты встала?
Она включила свет в ванной. Она не только встала, но была еще и полностью одета. Он не видел ее лица – она стояла спиной к свету, – но волосы ее были в беспорядке.
– Сара, с тобой все нормально?
Она не ответила. Он выбрался из постели и потянулся к ней. Она – как ему показалось, очень быстро – двинулась обратно в ванную.
– Дай мне секунду, – хрипло сказала она.
– Ты как‑то странно говоришь. – Он не стал добавлять, что и выглядит она очень странно: широко открытые блестящие глаза, лицо измазано, свитер в пятнах, туфли в грязи.
– Чем ты занималась, Бога ради?
Она, казалось, готова была убежать, когда он двинулся к ней. Он вошел в ванную, протянул к ней руки, чувствуя себя крайне неудобно, только его рост придавал ему толику уверенности.
Внезапно она сползла на пол и отвернулась, закрыв лицо руками. Раздались приглушенные рыдания. Он присел рядом.
– Дорогая, тебе больно?
Рыдания перешли в стон, дикий и заунывный. Том коснулся протянутой руки, посмотрел на уродливую отметку немного ниже сгиба локтя. След от укола. Сара с надеждой смотрела на него.
– Она ввела мне свою кровь. А теперь у меня галлюцинации.
– Лихорадка. Реакция на переливание. Она кивнула, из‑под плотно закрытых век показались слезы. Он взял ее за плечи, ощущая тяжелые удары своего сердца. Реакция на кровь несовместимого типа могла быть какой угодно – от легкого недомогания до коллапса и смерти.
– Едем в Риверсайд. – Он пошел к телефону и набрал домашний номер Джеффа. Им потребуется лучший специалист‑гематолог. Сонный и слегка смущенный голос Джеффа изменился, когда Том рассказал ему, что произошло. Они договорились встретиться в лаборатории через десять минут.
Том позвонил вниз и послал Херба искать такси. К тому времени, когда он успел набросить на себя кое‑какую одежду и пальто на Сару, у двери их ждала машина.
Они быстро прошли по главному холлу Риверсайда, в это время пустому и тихому. Махнув ночному вахтеру, Том потащил Сару к лифтам и хлопнул по кнопке одиннадцатого этажа.
Джефф ждал их с усталым и болезненным выражением на лице. Когда они вошли в лабораторию, Филлис Роклер встала из‑за рабочего стола, за которым она готовила необходимую стеклянную посуду. Она взяла Сару за руки.
– Давай надевать манжету, – поспешно сказала она.
– Ты живешь здесь? – спросила Сара. Том рад был услышать в ее голосе прежнюю силу, пусть даже и с оттенком мрачного юмора.
– Джефф и я...
Сара мягко улыбнулась, задержав взгляд на Томе. Филлис подняла у Сары рукав свитера, стянула плечо манжетой и взялась за манометр, в то время как Джефф осматривал другую руку. Все четверо ждали, пока Филлис измерит давление.
– Сто двадцать на восемьдесят. Всем бы нам так.
– У меня всегда было нормальное давление. Том закрыл глаза, ощущая, как напряжение понемногу уходит из мышц шеи. Если 6 ей угрожал коллапс, давление было бы пониженным. Затем Филлис сосчитала у Сары пульс и измерила температуру термометром с цифровым табло.
– А вот здесь есть кое‑что. Сто один градус.
– Легкая подкожная инфекция, связанная с повреждением, – заметил Джефф. – От этого, может быть, и лихорадка.
Сара закрыла глаза.
– Это не самое страшное. Гораздо важнее симптомы психологические. Крайнее беспокойство. Голод. Странные галлюцинации.
– Затруднения с ориентацией в пространстве? Она покачала головой.
– Это связано с лихорадочным состоянием и потерей сна. Я всю ночь не спала.
Том задал вопрос, который весьма его интересовал:
– Как же ей это удалось? – Он совершенно не представлял себе, как Сара могла позволить сотворить с собой такую штуку.
– Когда мы вошли в дом, мы выпили кофе, а затем я проснулась на ее кровати... в замешательстве. Я приняла душ и ушла. Но вечером я вспомнила еще кое‑что... как будто кто‑то стоит надо мной с сосудом, наполненным кровью... очень странно.
– Гипноз и наркотики.
– Возможно. Подходит по симптоматике.
– Филлис, почему бы тебе не взять кубиков двести крови, чтоб мы могли заняться делом?
Филлис приготовила шприц и взяла кровь из неповрежденной руки Сары.
– Выглядит неплохо. – При серьезном заболевании крови могли измениться цвет или консистенция. Кровь Сары была интенсивного пурпурно‑красного цвета, на вид совершенно нормальная. Том впервые за это время почувствовал облегчение: может, ничего серьезного и не произошло. Если не считать галлюцинаций, симптоматика была обнадеживающей. Но было в голосе Сары нечто такое, что ему не нравилось. Он не мог избавиться от ощущения, что она что‑то недоговаривает.
– А какие у тебя галлюцинации?
– Зрительные в основном. Я ведь вышла, потому что жутко есть хотелось. Вы можете не верить, но я отправилась в «Макдональдс» на Восемьдесят шестую. – Сара подняла глаза. – И, черт возьми, я опять хочу есть.
– Что за галлюцинации?
Она сердито уставилась на Тома.
– Я тебе говорила! То существо с сосудом крови. Господи, Том, как ты навязчив! Давай поговорим об этом позже, мне неохота сейчас этим заниматься.
Филлис разлила кровь Сары по десяти пробиркам.
– Пробирки с первой по восьмую обработаны антикоагулянтом, – сообщила она. – Девятая и десятая чистые.
– Мне бы тоже хотелось поработать. Я не могу сидеть и ждать, меня просто трясет от нетерпения. Давайте я займусь центрифугой.
Филлис вручила Саре две пробирки. Сара поместила их в центрифугу, установила скорость вращения, закрыла ее и щелкнула переключателем.
– Смотрите‑ка, – заметил Джефф, – она вертится в такт с Моцартом – За несколько мгновений до этого он включил радио. Том чуть не заорал на него за это, но вовремя спохватился: Джефф прав, если он так относится к ситуации. Паника и профессионализм в работе – вещи несовместимые. Он посмотрел на свою Сару, склонившуюся над центрифугой: лицо ее все еще было немного бледным и слегка опухшим, она сосредоточенно работала.
Филлис готовила предметные стекла, помещая по капле крови на каждое и прижимая их тонкой покровной пленкой. Каждый образец получал свой номер и ставился в штатив рядом с микроскопом Джеффа.
– Сначала я произведу подсчет ретикулоцитов, – сказал Джефф. Тому это показалось разумным: они сразу же смогут определить, нет ли внутреннего кровотечения. Если кровь была несовместимой, вполне могло произойти кровоизлияние.
– Подготовьте трубку Уэстергрена, – сказала Сара. – Нам надо определить скорость осаждения.
Пока Филлис готовила трубку, Том перебирал в уме причины, по которым бы следовало определять скорость, и никак не мог понять, зачем Саре это нужно. Она беспокоится о возможности заражения?
– На это потребуется час, – заметил Том, – двести кубиков крови. Я думаю, мы и так увидим явные признаки патологии, если инфекция пройдет дальше по руке. – «По этой прекрасной руке», – подумал он.
– У Мафусаила под конец скорость осаждения была повышена.
Вот так так! Она не забыла о связи между Мириам Блейлок и мертвой обезьяной. Она, должно быть, думала, что пойдет по стопам Мафусаила, бедняжка. Он молил Бога дать ему возможность хоть как‑то ее успокоить. Но с Сарой это было бы пустой тратой сил. Как только ей в голову втемяшивалась какая‑то идея, требовалось нечто большее, чем обычные слова, а хуже всего то, что он и сам ни в чем не уверен. Физики давно уже разделались с общепринятыми концепциями о случайном стечении обстоятельств, заменив их более элегантными – и, разумеется, более точными – идеями о пространстве‑времени как о целостном явлении, сложном континууме. В свете подобных концепций связь между появлением Мириам и смертью Мафусаила не только не была случайной, она даже не была совпадением. Одно следовало из другого, как один кирпич следует за другим в стене, и не более того.
Шум центрифуги сошел на нет, и Сара достала из нее пробирки с отсепарированной кровью.
– Не найдется где‑нибудь места, чтобы она легла? – спросил Том.
Ее лицо бледнело просто на глазах.
– Я тебе сообщу, если мне потребуется разрешение на госпитализацию, – резко ответила она. – Я сама знаю, какие удобства есть в этом заведении. – Она поставила пробирки в штатив и стала с помощью пипетки отбирать отдельные компоненты крови.
– Дайте мне предметное стекло с белыми кровяными тельцами, – сказал Джефф, не отрываясь от микроскопа. Сара быстро приготовила образец и поместила его на предметный столик микроскопа.
Том восхищался совершенством и отточенностью приемов их работы. Особенно он восхищался Сарой. Все его заботы и любовь бледнели в сравнении с ее профессиональными качествами.
– Мне нужен еще один образец, – пробормотал Джефф. – На реакцию Райта.
Все молчали, пока он его исследовал.
– Наблюдается присутствие посторонних лейкоцитов. – Том ощутил новую волну тревоги, теперь уже сомневаться не приходилось: кровь Мириам и в самом деле текла в венах Сары. – Содержание эозинофилоподобных клеток в крови примерно три процента. Высокая псевдоподическая активность. Клетки развиваются.
– Какова их концентрация в крови самой Мириам? – спросила Сара упавшим голосом. Ей с трудом удавалось сохранять спокойствие.
– Восемнадцать процентов.
– Ты упоминал о псевдоподической активности. Что происходит?
Джефф оторвался от микроскопа. В люминесцентном свете лицо его трудно было рассмотреть, но лоб у него блестел.
– По‑видимому, они поглощают твою кровь, – осторожно проговорил он, – и воспроизводят клетки своего собственного вида.

10

Мириам проснулась после первого за многие дни спокойного Сна. Было девять часов утра. Она сразу же попробовала прикоснуться к Джону. Она быстро ощутила присутствие, и сила ощущения заставила ее дернуться всем телом. Он был где‑то здесь, неподалеку, и настроен был чрезвычайно эмоционально.
Он ликовал.
В замешательстве она нахмурилась. Прикосновение совершенно четко свидетельствовало о том, что он поблизости, – вероятно, внутри дома. Она прижалась к спинке кровати, испуганно оглядывая комнату. Но та была пуста. Его радость, очевидно, не имела отношения к тому, что он ухитрился обвести вокруг пальца ее охранные системы и проникнуть в дом. Она проверила контрольную панель, расположенную напротив, в изножье. Все датчики тревоги светились ровным зеленым светом. Он вошел не обычным способом. И электростатический барьер не сработал. А вот датчики, регистрирующие движение, сообщили ей интересные новости. В 3.52 утра было зарегистрировано движение в подвале, через две минуты – в вестибюле у входа и в 4.00 – на чердаке. Они говорили о том, как медленно передвигался он от подвала до чердака. И с 3.59 до 5.59 остальные пластины, защищавшие ее кровать, были автоматически закрыты, отреагировав на необъяснимое движение в доме.
Итак, он был на чердаке. Подходящее место. Когда придет время, ей не нужно будет за ним охотиться. Но почему он так ликовал?
Она решила прикоснуться снова, надеясь отыскать какой‑либо эмоциональный ключ к тому, что он делал. Конечно, нужно быть осторожной. Джон чувствует прикосновения. Ей не хотелось, чтобы он узнал о ее пробуждении. Это насторожит его.
Освободив свой мозг от мыслей, она закрыла глаза и широко открыла свой внутренний глаз. Затем отыскала в своем сердце место Джона. Быстро прикоснулась к нему, войдя в контакт с мощными и сложными эмоциями. Джон испытывал невыразимую грусть... он был исполнен злобы... Но более всего ощущалось какое‑то дикое ликование.
Он наслаждался плодами своей победы.
– Почему?
Она перебирала в уме возможные причины его радостного настроения. Он успешно, против ее воли, проник в дом. Этого недостаточно. Он забрался на чердак, возможно – в ту комнату, где хранились сундуки.
Она чуть не рассмеялась, внезапно догадавшись о его намерениях. Что ж, пусть работает. Ирония судьбы: то, что он считает самым худшим для нее, то, что – по его мнению – несет в себе угрозу, на самом деле будет очень даже полезно. Про Джона, ожидавшего сейчас на чердаке своею звездного часа, можно было спокойно забыть. И это хорошо. Ее ждут более срочные дела.
Этот день будет трудным.
Она принялась отключать различные устройства, которые охраняли ее Сон. В прошлом найти безопасное место для Сна было навязчивой идеей всех ее сородичей. Во времена великих гонений, когда за ними охотились специалисты, когда их сжигали, душили, замуровывали в склепах, они научились скрываться в могилах, лежа среди трупов, чтобы избежать обнаружения. Но нередко их все же находили и, вытаскивая из укрытий, уничтожали, вбивая деревянные колья в их сердца.
Мириам отключила электростатический барьер и сигнализацию, затем стальные щиты, окружавшие ее кровать на случай опасности. Она в отличие от своих сородичей считала, что прятаться гораздо менее эффективно, чем укреплять свои позиции. До того как было изобретено электричество, Мириам держала свору собак‑убийц.
Быстро одевшись, она отперла дверь спальни и выглянула. Заря заливала верхние этажи золотым светом. Мириам снова начинала ощущать голод, но на это сейчас не было времени. Ей хотелось быть с Сарой. Без помощи Мириам эта женщина могла сойти с ума, будучи не в состоянии удовлетворить собственный голод, не в состоянии вынести эту агонию.
Как только совершалось переливание крови, тело реагировало вполне предсказуемым образом. До развития медицины переливание крови было медленным процессом, который мог привести к коллапсу и заражению крови из‑за несовершенства имевшихся в наличии средств. Теперь это можно было сделать мгновенно.
В физическом плане тело Сары будет как бы опустошаться – и требовать соответствующей пищи, но психологический удар может привести к катастрофе, когда ее установившиеся человеческие привычки будут замещаться новыми потребностями и инстинктами.
Мириам нянчилась со многими из них, когда они проходили через барьер, и намеревалась сделать то же самое для Сары.
Это означало, что ей придется вернуться в больницу. Опасность будет подстерегать ее. Они могут попытаться ее удержать против ее воли, могут даже убить ее. Стоит ей ослабить бдительность, и, вернувшись в Риверсайд, она может оказаться их пленницей. У них будет достаточно доказательств необходимости ее изоляции, а юридические основания для этого наверняка найдутся.
Идея о пленении приводила ее в ужас. Она представляла себя умирающей от голода, в то время как они изучают ее, берут образцы, проводят анализы. Вся проблема в том, что она бы не умерла. Она бы просто слабела все больше и больше, и кончилось бы все так же, как и с теми, кто находится сейчас в сундуках.
Требовались месяцы для того, чтобы дойти до крайнего истощения. Король Франции Карл IV замуровал двадцать ее сородичей в канализационной трубе, где они скрывались, в мае 1325 года, превратив ее в настоящую подземную темницу. В ноябре на улицах наверху все еще слышались их приглушенные вопли. Но страдать им суждено было еще очень долго.
У нее выступил холодный пот, она задрожала. Впервые за многие годы испытывала она настоящий ужас. Делать это всегда было трудно, и с Сарой Робертс, по‑видимому, ей придется особенно тяжко.
Но дело того стоит. Очень даже стоит.
Она сошла по ступенькам. Вызывать лимузин было уже некогда. Ей придется нарушить одно из своих правил безопасности и взять такси. Пройдя по дому, она проверила, нет ли где‑нибудь повреждений. Джон, по‑видимому, оставил вещи в покое.
Она внимательнее рассмотрела мозаичный портрет Ламии. Портрет всегда был с ней – она смотрела в эти решительные глаза и вспоминала. Ее мать была сильной. Она посвятила себя невообразимо опасному процессу деторождения ради блага своего рода. Мириам все еще помнила ее последнюю беременность, когда она захлебывалась от крови, а отец старался прижечь рану. Мать умерла в палатке, шитой из кусков кожи, ночью, в пустыне, во времена расцвета Египетской цивилизации.
Мириам открыла входную дверь, впустив аромат весеннего утра. Она поспешила на Пятьдесят седьмую улицу. Первые две встреченные ею машины она пропустила. Слишком много грохота, и у водителей слишком усталый вид. Третья оказалась приемлемой. Она села, прижалась к спинке сиденья и машинально стала искать на ощупь ремни безопасности, хотя знала, что их здесь не окажется.
Сидя в такси, она обдумывала, что ей предстоит сделать. В своих предыдущих прикосновениях Мириам напрямую ощущала твердую, волевую решимость Сары. Она не откажется от попыток спастись, пока не потеряет способности рационально мыслить.
И тем не менее именно эта прекрасная воля расцветет, перерастая в истинный голод. Ничто меньшее ее не удовлетворит. Конечно, будет борьба, Мириам успокаивала себя мыслью, что она еще никогда не терпела поражения. Это верно, некоторые умирали при переливании, но никто из тех, кто пережил поцелуй крови, не мог долго ей противиться. И тем не менее... она никогда еще не имела дела с человеком такой сильной воли и с таким интеллектом.
Добьется ли она своего на этот раз?
Сару надо заставить осознать, что спастись она не может. Когда они бывали вместе, Мириам могла прикоснуться к глубинной ее сущности, могла руководить ею и успокаивать ее. Преобразовать тело было нетрудно, гораздо труднее подчинить душу.
Даже в условиях прикосновения на это потребуется время. Она беспокойно пошевелилась на сиденье, нервно наблюдая за тем, как такси мчится мимо переключавшегося светофора, думая обо всех видах опасности, которым она сегодня подверглась.
Она знала, что ее собственная психика давно уже находится в состоянии хрупкого равновесия. Она была так отчаянно одинока. Она верила в то, что причиной ее гибели может стать несчастный случай, но ей еще и приходилось постоянно напоминать себе, что человечество тоже представляет для нее угрозу. Однажды она смотрела фильм о том, как тигр попался в сеть; этот фильм произвел на нее огромное впечатление. Несмотря на серьезность ситуации, зверь оставался спокойным и уверенным, пока его не обвили веревки. Люди, расставлявшие сети, мало интересовали тигра, так как он предыдущей ночью съел одного из них. То, что они могли его пленить, настолько выходило за рамки его понимания, что только поэтому они и смогли это сделать.
Оставшиеся годы своей жизни тигр провел в клетке, шесть на десять, являясь собственностью цирка.
Что она будет делать, если для ее поимки призовут охранников с оружием?
Сердце ее гулко стучало, пока она обдумывала, какой бы у нее был в этом случае выбор. Умереть под пулями или согласиться на пленение?..
Ей захотелось бросить все это дело, но она не могла рисковать. Саре известно слишком много, чтобы позволять ей разгуливать на свободе.
Она боролась с внезапно нахлынувшим страхом, когда такси подъехало к Риверсайду. Заплатив три с половиной доллара, она вышла. Зиявший перед ней вход казался порталом смерти, хотя выглядел весьма прозаически.
Так ли это?
Пройдя через вращающиеся двери в набитый людьми холл, она была сразу же охвачена запахом большого количества человеческой плоти. Она автоматически оценивала спешивших мимо людей: этот слишком силен, тот чересчур маленький, третий чрезмерно болен. Очень трудно было находиться в такой толпе даже с легчайшим чувством голода. Ее все время отвлекали проходившие мимо идеальные экземпляры.
Войдя в лифт, она нажала кнопку двенадцатого этажа. Как только двери закрылись, ее охватило беспокойство. Она стояла рядом с кнопочной панелью, почти прижатая к ней всей этой пахучей человеческой массой, и с тоской ждала, пока лифт останавливался на каждом этаже.
Когда двери открылись на двенадцатом, она со вздохом облегчения выскочила наружу. Но двери лифта закрылись за ней, как крышка склепа. И она была внутри его. Где‑то прозвенел звонок, мимо прошел врач в сопровождении двух интернов; они даже не взглянули на нее. Справа была комната ожидания со своим неизбежным столпотворением и задающим вопросы регистратором. Черная дверь слева вела к врачебным кабинетам. В ту ночь, что она провела здесь, она предусмотрительно запомнила расположение помещений клиники и сейчас уверенно толкнула эту дверь, не желая иметь дело с регистратором.
Перед ней был серый учрежденческий коридор с дверями по обе стороны. Каждый, кто работал в клинике, имел свой собственный маленький кабинет. В конце коридора располагались кабинеты управляющего персонала. Мириам двинулась к двери кабинета Сары, третьей справа. Взявшись за ручку, она задержалась, чтобы мысленно подготовиться к возможному противостоянию, затем вошла.
Но кабинет был пуст, хотя присутствие Сары ощущалось. Стол, заваленный папками и рулонами с графиками. На полу – пачка компьютерных распечаток высотой фута в два. На двери висели три измазанных лабораторных халата. Единственным украшением был плакат с ухмыляющимся резусом – на первый взгляд совершенно дурацкий, но для Сары он, несомненно, был символом ее триумфальных достижений.
Даже просто находясь в этой комнате, Мириам поняла, как любит она эту женщину. Ей не хотелось, чтобы Сара страдала без необходимости. В конце концов, Мириам предложила ей в дар то, о чем во все времена мечтало человечество. Победа над смертью присутствует во всех великих человеческих религиях. Человек рассматривал смерть как беспомощную уступку злу и всегда боялся ее.
Мириам не следует забывать о том воздействии, какое этот дар оказывал на предшественников Сары. В душе каждый человек и боялся смерти, и любил ее. Освободиться от этого противоречия – уже само по себе бесценный дар.
Она коснулась стула Сары, ее стола, потрогала карандаши, лабораторные халаты, стараясь одновременно ощутить ее эмоциональное состояние.
Ощущение пришло, слабое и отдаленное, – дымка страха, трудно было даже назвать это прикосновением. 
Из такого слабого прикосновения узнать можно было очень мало. Больше здесь ей делать нечего. Надо искать Сару.
«Если они попытаются меня здесь удержать, я убегу и буду надеяться на лучшее», – думала она, двигаясь по коридору в поисках Сары. Физически она была гораздо сильнее их. Она могла их обставить и в беге, и в преодолении препятствий, и в маневрах. И разумом обладала она более мощным, чем человеческий, особенно с точки зрения ответной реакции, ибо способна была очень быстро реагировать на происходящее в условиях внезапно меняющейся ситуации.
– Я пытаюсь найти доктора Робертс, – сказала она секретарше, которая, жуя резинку, выжидательно уставилась на нее.
– Вы пациент?
– Меня ждут, – Мириам улыбнулась. – Я не пациент.
– Они на лабораторном этаже, – сказала секретарша. – Думаю, они сейчас, вероятно, в отделении геронтологии. Вы знаете, где это?
– О, конечно. Я бывала здесь неоднократно.
– Хорошо. Мне сообщить им о вашем приходе?
– Не беспокойтесь. Я и так уже опоздала. Не надо привлекать к этому столько внимания! – улыбнувшись еще раз, она отступила и повернулась к лифтам.
– Понимаю, – смеясь, ответила девушка. – Все будут думать, что вы здесь давным‑давно и вовсе не опоздали.
Мириам пошла по лестнице, расположенной рядом с лифтами, чтобы проверить, нет ли там еще каких дверей, могущих помешать побегу. На больших табличках было указано, что все этажи ниже десятого заперты по соображениям безопасности. Полезная информация.
Несмотря на слова, сказанные секретарше, Мириам не имела никакого представления о планировке лабораторного этажа. Спустившись туда, она увидела, что там все иначе, чем этажом выше. Риверсайд представлял собой комплекс старых зданий, соединенных между собой непохожими друг на друга проходами и запутанными коридорами. На этом этаже коридоры шли от лифтов в трех различных направлениях. Освещение было слабым, таблички на дверях отсутствовали. Каждая дверь открывалась в отдельную лабораторию. Для того чтобы найти нужного человека, просто необходимо было знать, где он находится.
Не видя иного выбора, Мириам открыла ближайшую дверь. Перед ней были огромные стеллажи с электронной аппаратурой. Воздух потрескивал от озона, в тишине гудели моторы.
– Извините...
– Да? – послышался голос из леса приборов.
– Я ищу геронтологию.
– Вы – в противоположном конце вовсе не того коридора, если это вам поможет. Здесь хроматография.
За стеной проводов, тянущихся от лабораторного щита к стойке с приборами, появилось лицо.
– Я пытаюсь найти Сару Робертс, – сказала Мириам.
На лице, скрытом очками для сварки, отразилось возбуждение. Рука подняла очки на лоб.
– Свариваю линию питания. Помощника нет. Итак, вы ищете Сару. Вы участвуете в «Проекте»?
– Каком именно?
– В данный момент речь идет только об одном проекте. Проект невообразимый. Невероятный. Вы репортер?
– Нет.
– Ну, во всяком случае мне все равно не следует выдавать секреты.
– Я – из Рокфеллеровского института. Доктор Мартин. Вы имеете в виду «Проект Блейлок»?
– Послушайте, я действительно не могу об этом говорить. Если вам нужна информация, ступайте к Саре или к Тому Хейверу. Геронтология слева, мимо лифтов, через четыре двери. Вы сможете найти это отделение по запаху – там колония обезьян.
Он вернулся к своей сварке, и Мириам вышла из лаборатории. Плохо, что он не был с ней более откровенным. По крайней мере, ободряло то, что детали они держали в секрете. Им явно ни к чему утечка информации, пока они не смогут ее основательно изучить.
Она шла по коридору, считая двери. «Очень хорошо, – думала она, – исследуйте меня. Чем больше вы будете измерять и брать образцы для анализов, тем больше времени я буду проводить с Сарой».
Этот техник оказался прав: лабораторию геронтологии можно было безошибочно определить по запаху. Мириам открыла дверь, готовая ко всему.
Оказалась она в небольшом помещении, похожем на кабинет Сары наверху, но еще более заваленном отчетами. На старом столе стоял светящийся цифрами компьютерный дисплей. Она смотрела на него некоторое время, но без толку. Она ничего в этом не понимала.
Пройдя через комнату, Мириам вошла во внутреннее помещение, где увидела свернутые в бухты кабели, телевизионное оборудование и пустые клетки. Перед ней было две двери. Выбрав одну из них, Мириам прошла дальше.
Раздался громоподобный рев. Она находилась в зверинце, в колонии резусов. Обезьяны прыгали, жестикулировали, строили ей рожи. У многих из них в черепа были вживлены гнезда, чтобы исследователь мог по желанию подключать к ним электроды.
А как насчет того, чтобы иметь такое гнездо в своей собственной голове? Пойдут ли они на это, если им представится возможность?
Обезьяны просто обезумели от ее присутствия: запах странного животного тревожил их. Пятясь, она вышла из комнаты. Вторая дверь, несомненно, должна была привести ее к Саре. Она снова приготовилась, освободив мозг от ненужных мыслей, полностью сосредоточившись на том, чтобы воспринять и оценить эмоциональное состояние Сары. Она уже сейчас неплохо его ощущала, но, чтобы разобраться в нем, этого было явно мало. Годы нужны для того, чтобы эмоциональное поле человеческого существа распростерлось далеко за пределы его физического тела, годы любви к кому‑то, годы прикосновений с отчаянным стремлением угодить ей или ему.
Повернув ручку, она распахнула дверь. Призвав на помощь всю свою силу и уверенность в себе, отгоняя голод, возбуждаемый их запахом, она вошла в комнату.
Мириам совсем не ожидала такого теплого эмоционального потока, который излучала сейчас Сара. Это оказалось восхитительное прикосновение, она давно не испытывала ничего подобного – с тех самых пор, как погибла ее семья. Сердце Сары было преисполнено страстного любопытства и любви к своим сотрудникам. Отзвук страха все еще присутствовал, но в своей лаборатории, среди друзей, Сара, несомненно, чувствовала себя в безопасности, несмотря на чужую кровь, текущую в ее венах.
Остановив свой выбор на Саре, Мириам подсознательно чувствовала, что та будет ей хорошим спутником, и она успела уже в этом убедиться, но ни на что подобное она даже и не надеялась. Если бы только эти эмоции можно было перенаправить на себя!
Но не сейчас. Едва Сара оторвалась от своей работы и увидела ее, эмоциональная атмосфера изменилась: в Саре вспыхнула злость и боязливая осторожность. Лицо ее выглядело осунувшимся. К этому времени Сара, должно быть, уже испытывала серьезные затруднения. Щеки у нее впали, как у человека, игнорирующего свой голод. Начиная с этого мгновения каждый раз, когда голод будет к ней возвращаться, он будет все сильнее и сильнее.
– Эй, – сказала Сара, перекрывая шум голосов, – у нас тут появилась проблема. – Мириам заметила, что они работали с еще одним компьютерным дисплеем.
– Давайте посмотрим, что получится, если мы стандартизируем основные зависимости, – говорил Том Хейвер женщине, нажимавшей на клавиши. Светившиеся на экране кривые закачались и изменили форму.
Схватив Тома за плечо, Сара развернула его кругом.
– Эй, люди, – произнесла она дрожащим голосом, – у нас посетитель.
Невысокий толстый человечек, лысый и потеющий, вполголоса говорил женщине, работавшей за операторским пультом:
– Сравни кривые со стандартными отклонениями...
– Чарли, Филлис... поднимите головы.
– О...
Мириам двинулась к ним. Они сбились в кучку – четверо испуганных людей.
– Сара говорила вчера, что я вроде бы должна вернуться.
Компьютер загудел, и женщина, которую Том называл Филлис, выключила его. Как и в другие жизненно важные для нее мгновения, Мириам испытала момент озарения. Если бы дела обстояли чуточку иначе, она могла бы просто позвать Сару и увести ее с собой – и все. Сара считала ее красивой. Ее переполняло живое восхищение, страсть с примесью вины. Для Сары страх являлся средством возбуждения.
Ключом, следовательно, будет страх.
Том Хейвер двинулся к телефону. Мириам заговорила, стараясь держаться как можно увереннее.
– Стойте. У меня есть предложение. Вы можете меня изучать, если пообещаете, что к вечеру отпустите.
Хейвер ответил весьма уклончиво.
– У нас нет намерения задерживать вас против вашей воли. По сути дела, мы не имеем такого права.
Мириам проигнорировала эту реплику. Если для нее было очевидным, что они могли ее задержать, – то не менее очевидным это было и для них. В человеческом законодательстве не предусматривались подобные ситуации. Скорее всего, за ней вообще не признают никаких прав.
– Зачем вы это сделали, Мириам? – Глаза Сары смотрели ровно и холодно. За этим холодом Мириам ощутила глубокое замешательство, хотя внешне Сара была восхитительно невозмутима.
– Что сделала?
Вместо ответа Сара вытянула левую руку – ту, которую Мириам выбрала для переливания. На белой коже виднелась пурпурная клякса. Из‑за необходимости побыстрее достичь максимального воздействия пришлось влить ей много крови, и когда Мириам увидела результат этого, ей захотелось помочь Саре. Непрошеное прикосновение вырвалось из ее сердца. Сара, моргнув, отвела глаза, щеки ее покраснели. Это прикосновение было подобно поцелую, такому, какой следует за первым признанием в любви. Том Хейвер обнял Сару одной рукой, и она прижалась к нему. Протянутая рука Мириам повисла в воздухе.
– Миссис Блейлок, она задала вам вопрос. Думаю, вам лучше на него ответить, – в голосе Хейвера звучала нешуточная угроза. Мириам поняла, что он очень любит Сару. Сможет ли он умереть ради своей любви? Понимал ли он, что дело вполне могло дойти и до этого?
– Я пришла, чтобы помочь вам, – мягко проговорила Мириам. – Я думаю, вы знаете почему.
Сара покачала головой.
– Мы не знаем почему. Мы очень хотели бы это узнать.
Мириам не понравилось это «мы». Оно представляло собой стену между нею и Сарой.
– Я хочу разделить себя с вами. Я читала вашу работу. У меня есть основания полагать, что мое физическое строение может вас заинтересовать.
– И это послужило причиной? – спросил Хейвер. – Поэтому вы заразили Сару своей кровью? Вы разве не понимаете, как это опасно?
– Вы могли меня убить, Мириам!
Они походили на двух растревоженных ворон.
– Я – последняя из своего рода, – величественно произнесла Мириам. – То, что я дала вам, – великий дар. Только так вы должны относиться к этому.
– Последняя?
Мириам кивнула. Может, и нет, но на данный момент это утверждение ее больше устраивало.
– Я знала, что вы никогда не согласитесь на это добровольно, а мне осталось, быть может, очень мало времени. В конце концов, Сара, это удвоит продолжительность вашей жизни.
Вид Хейвера стал менее угрожающим. Выражение лица Сары тоже стало менее напряженным.
– У нас есть множество контрольных тестов, – выпалил толстенький человечек. – Нам бы очень хотелось их провести.
– Я готова, – вот и наступило время платы. Теперь ее занесут в их скучные каталоги, будут взвешивать и анализировать. Она, так высоко парившая над ними, должна подчиняться их машинам. Но
что они смогут узнать? Машины просто накапливают информацию и потому неизбежно лгут.
– Ну что ж, я тогда займусь обычной рутиной, – сказал Том. – С чего мы начнем, Сара?
– С рентгена.
– Сейчас я договорюсь.
Сара кивнула. Она мягко заговорила с Мириам – так, как она говорила бы с испуганным животным.
– Нам необходима эпидермальная биопсия. Это означает, что мы должны будем сделать срез поверхностной ткани, взять еще немного крови и снять различные электрограммы. Вы не против?
Мириам кивнула.
Сара подошла к ней; казалось, она хочет прикоснуться к Мириам.
– Почему вы последняя?
Мириам заколебалась. Она одна обладала такой силой, что ей трудно было думать о себе как о представителе исчезнувшего вида. И все же если и не последняя, то одна из очень немногих.
– Не знаю, – ответила она. Искренняя горечь, прозвучавшая в ее голосе, поразила даже ее саму.
– У нас полчаса, – сказал Том, положив трубку телефона. – Давайте пойдем.
Мириам отправилась вслед за ними по коридору, чувствуя себя немного увереннее. Ничего плохого они пока ей не сделали. И Сара не паниковала. По сути дела она даже относилась к ней с теплотой. А такая легкая трещина в чьем‑то сопротивлении означала для Мириам успешное начало. Если она будет действовать смело и осторожно, у нее с Сарой все получится. Она смотрела, как Сара движется впереди, немного тяжелой походкой, волосы ее мягко поблескивали в полутьме коридора.
Как бы хорошо было обнять Сару, утешая ее, как утешала она своих возлюбленных, учить ее, как учила бы она свою дочь.
Быть может, в этом ключ к тайне исчезновения ее рода – в подобных эмоциях? Если ты испытываешь любовь к человеческим существам, то как можешь ты убивать их и быть вполне счастливым, любить своих сородичей и рождать детей?
Сара, приотстав, пошла рядом с Мириам Они не разговаривали. Мириам прикоснулась к ней и ощутила дружескую заинтересованность.
Лицо Мириам ничем не выразило ее торжества. Она не сомневалась: им суждено пройти вместе долгий путь. Путь служения Голоду.

* * *

Опасные симптомы исчезли у Сары в течение утренних часов. Несмотря на бессонную ночь, она начинала ощущать необычайную бодрость. Час назад они оставили Джеффа работать над способом удаления крови Мириам из тела Сары, но, по мере того как шло время, это начинало казаться все менее необходимым, Если и были какие‑то отрицательные последствия, они давно бы уже проявились.
Она шла рядом с Мириам, голова у нее была забита результатами анализов, проведенных вчера днем. Вся клиника была взбудоражена. Сэм Раш назвал Мириам самым важным за всю историю подопытным животным. Этим он выразил мнение всего учреждения. И мнение Сары тоже.
Они, очевидно, не будут держать ее в каких бы то ни было клетках, но уже началась подготовка документов для ее принудительного заключения в Психиатрический центр Риверсайда. Совет не очень‑то беспокоился о деталях этого дела. Юристы полагали, что Мириам Блейлок вряд ли сможет угрожать им судебным иском, чтобы завоевать себе свободу.
Удобное помещение уже подготовили. Надежное, с хорошими замками. С отменной охраной. Саре хотелось заказать цветы – она была так рада, что Мириам вернулась.
Одному Богу известно, к чему все это приведет. Премии, ассигнования, необычайные открытия. Это был тот самый невероятный шанс, о котором ученые не осмеливаются даже мечтать.
Когда они шли по коридору, люди поднимали брови, расцветали улыбками; Саре досталось несколько быстрых рукопожатий. Как только Том позвонил Марти Рифкинду на рентгенографию, слухи, должно быть, разнеслись по всему институту. Люди считали Мириам находкой века, едва ли не самой важной за всю историю человечества. И это действительно было так.
Рифкинд суетился вокруг своих аппаратов, готовя их к работе шумно и взволнованно. Регистратор направил их в лучшую из его лабораторий. Когда они вошли, он разве что не подпрыгивал от нетерпения, Сара наблюдала за его реакцией, когда он впервые увидел Мириам. Он стал внезапно очень серьезным, почти настороженным.
Это ей напомнило о предназначенных для корма мышах, о том, как они себя вели, когда их помешали в террариум со змеями.
– Мириам, – сказала Сара, – не могли бы вы лечь на этот стол?
– Он вполне удобен, поверьте, – выпалил Марти.
– Он будет передвигаться, но вы не упадете, – продолжала Сара. Неужели только она одна способна была общаться с Мириам? Рифкинд суетился, бестолково бегая по всей комнате и не в силах сообразить, как следует себя вести. Мириам забралась на стол.
– Извините, – заметила Сара, – но вам придется снять одежду. – Мириам начала раздеваться. – Не всю, – поспешно добавила Сара, – только верхнюю. И все металлические предметы. – Она исподлобья взглянула на Мириам; ее глаза смеялись. Ужасный момент.
Рифкинд в достаточной степени уже держал себя в руках и подошел, чтобы закрепить ремни, которые будут удерживать Мириам, когда стол начнет перемещаться из одного положения в другое. Она позволила себя привязать, но Сара заметила, что лицо ее стало напряженным, на глазах выступили слезы. Мириам была перепугана. Это почему‑то очень тронуло Сару.
– Вы сами сможете расстегнуть ремни, если пожелаете, – сказала она. Мириам взглянула на нее с видимым облегчением.
Рифкинд изобразил на липе свою самую обаятельную улыбку.
– Мы сделаем полное просвечивание тела. По снимку на каждый квадрант тела, снимки черепа в разных положениях и два снимка на ноги. Таким образом мы получим полную картину вашего скелета.
– Пожалуйста, минимальную интенсивность. Я не люблю рентген.
Рифкинд натянуто ухмыльнулся, на лице его выступил пот.
– Мы так и сделаем. Обещаю. – Кивком головы он позвал всех в аппаратную, откуда можно было управлять и рентгеновской трубкой, и подвижным столом. Когда пациент размещался на столе, рентгенологу уже было не обязательно входить в комнату до окончания просвечивания; таким образом свелась к минимуму доза облучения персонала, а прием пациентов значительно ускорился.
– Она требует минимальной интенсивности, – заметил Рифкинд, когда дверь за ними закрылась. – Жаль, нам придется ее чуть ли не поджарить.
– Не смей ей вредить, Марта! – Саре хотелось ударить его, разбить его толстую рожу.
– Что?
– Извини. Я имею в виду, давайте поддерживать интенсивность на минимально необходимой. Помни, она для нас представляет особую ценность. Никакого риска, каким бы незначительным он ни был.
Не отвечая, Рифкинд стал щелкать переключателями, управлявшими излучателем и столом. Сара и сама поразилась силе своих эмоций. Почему она так стремится защитить Мириам? Разве подобает ей так вести себя? Она не знала ответа на этот вопрос.
Женщина оставалась совершенно неподвижной: губы чуть приоткрыты, взгляд устремлен прямо в смотровое окошко. Ее глаза, казалось, искали взгляд Сары, и она позволила себе ответить на этот призыв. И в течение тех долгих минут, пока проводилась рентгенография черепа, Сара позволяла Мириам смотреть ей в глаза. Это было восхитительное, завораживающее чувство, подобное тому, что испытываешь, стоя обнаженной перед человеком, которого по‑настоящему любишь.

* * *

Том внимательно наблюдал за Сарой.
– Я не очень‑то уверен, что Мириам не представляет опасности, – заметил он. Он уже начал было думать, что она его не услышала, но – вспыхнув – она резко повернулась к нему, сверкая глазами.
– Твое утверждение не относится к делу!
– Она накачивает тебя наркотиками, вливает тебе неизвестно какую кровь – а ты ее защищаешь. Боюсь, мне этого просто не понять.
– Она драгоценна. Да, ее поведение весьма непредсказуемо. Но нам столько еще предстоит узнать! Подумай об этом, Том.
– Благодарю за совет. Я просто счастлив, что у Мириам Блейлок есть удобная палата с крепкими стенами, где она сможет провести ночь.
– Посмотри на это с моей точки зрения. Я хочу, чтобы ты понял, какие чувства я к ней испытываю.
– Чувства?
– Я почти остановила процесс старения у Мафусаила. И тут как с неба сваливается эта... женщина, и характеристики ее крови сходны с теми, что были у Мафусаила перед самой его смертью. Единственное различие состоит в том, что она жива и прекрасно себя чувствует.
Сэм Раш появился в комнате. Том даже подпрыгнул, услышав за спиной его голос:
– Только не отпустите ее снова. Вы отвечаете за ее пребывание здесь – и спрашивать будут с вас.
– Очень хорошо, доктор. – Том вспомнил об отделении психиатрии, о здоровых охранниках, вооруженных только резиновыми дубинками. Он мысленно напомнил себе о необходимости поставить вооруженную охрану и у палаты Мириам.
– Пожалуйста, потише, мне надо сосредоточиться. Я собираюсь сделать флюорографический прогон черепа, если вас это интересует. – Рифкинд заговорил в интерком: – Миссис Блейлок, поверните голову направо, пожалуйста. – Руки забегали по кнопкам, включился флюороскоп. – Ненормальность, – заметил он сдавленным голосом. – Замечательная ненормальность! – И снова в интерком: – Пожалуйста, откройте рот. Спасибо. Закройте. Сделайте глоток. – Он чуть не прыгал от возбуждения. – Посмотрите на ее нижнюю челюсть! Джек, уменьши интенсивность, – сказал он остеологу, которого Том пригласил заранее. Он выключил флюороскоп. – Не хотелось бы, чтобы она стала светиться в темноте.
– Здесь множество серьезных отличий, – заговорил Джек Гибсон. Он был постоянным сотрудником‑остеологом, прикрепленным к больнице, и приглашение участвовать в проекте, которым занимался элитарный исследовательский отдел, весьма польстило ему – угол нижней челюсти выражен значительно сильнее, да и вообще вся структура рассчитана на более мощные челюсти. Соответственно, более развиты и скуловые кости. Более значительный изгиб черепа. Конечно, мы еще будем измерять, но я бы сказал, что черепная коробка больше нормы процентов на двадцать, не меньше.
– То есть, вы хотите сказать, это не человеческий череп? – Том знал ответ, но на всякий случай решил подстраховаться. Если рождественские подарки уплывут от них, то лучше знать об этом заранее.
– Это гуманоид, несомненно. Думаю, какая‑нибудь ветвь от приматов. Но вот можно ли ее считать человеком в строгом смысле слова?.. Нет. Хотя это совершенно полноценная структура, а не результат какого‑либо процесса деформации.
Эта мысль со временем найдет свое отражение в статье, которую Сара уже начинала обдумывать, – в статье о Мириам; статья произведет фурор во всем научном мире, не говоря уже о мире обычном.
Голос Мириам затрещал по интеркому. Ей хотелось выбраться. Рифкинд сделал заключительную серию снимков черепа и шеи. Более детальные исследования они смогут провести и позже. Но начало уже было великолепным.
– Она, по‑видимому, сердится, – заметил Том – Сара, попробуй ее успокоить. Мы же не хотим, чтобы она опять сбежала.
Сара вошла в рентгеновский кабинет.
– Мы закончили, Мириам, – сказала она успокоительным, как надеялся Том, голосом. – Вы можете теперь встать. – Ремни мог легко расстегнуть и сам пациент, но у Мириам это, по‑видимому, не очень получалось. Том смотрел, как Сара ей помогает. Когда она приблизилась, он увидел, как Мириам смотрит на нее. Взгляд, пронизывающий до глубины души, и личный. Интимный. Чрезвычайно интимный. Сара приняла хорошо знакомую Тому позу. Она убрала руки за спину и склонила голову, как бы говоря: «Делай со мной все, что хочешь». Том неоднократно видел эту позу в спальне.
Губы Мириам зашевелились. Включив интерком, Том ухватил только последние слова: «...потребуется помощь».
– Что это было? – спросил Чарли Хэмфрис. Том качнул головой. Не ободряла ли Мириам Сару?
Том решил не оставлять их наедине даже на десять секунд. Какая‑то гипнотическая сила исходила от Мириам Блейлок, и именно Сара стала жертвой этого. Мириам уже навязала Саре какие‑то странные формы поведения, которые могут остаться у нее на всю жизнь. И никто не знает, что еще может произойти.
Он увидел, что Сара все еще возится с этими чертовыми ремнями. Он последовал за ней в рентгеновский кабинет.

* * *

Мириам просто гладила руку Сары. Но тем не менее это был самый теплый и ободряющий жест, который Сара вообще когда‑либо в жизни ощущала. Она находилась так близко к ней, что чувствовала острую сладость дыхания Мириам.
– Я перелила вам кровь ради нас обоих, – очень тихо, едва шевеля губами, говорила Мириам. – Но вам потребуется помощь. – Затем она улыбнулась, и Саре захотелось рассмеяться из‑за этой лучистой улыбки. Все ее существо, казалось, воспаряло ко все более и более высоким уровням, в то время как Мириам смотрела ей в глаза. Она словно ощущала чувства Мириам внутри себя, и чувства эти были полными любви, чистыми и добрыми. Осознав вдруг, в какой позе она стоит, Сара чуть не засмеялась. Она сложила руки и тряхнула головой, оторвав взгляд от глаз Мириам. Мириам встала со стола в тот момент, когда вошел Том.
Сара ощутила себя ангелом, который вдруг упал с каких‑то неземных высот. Ей хотелось придушить Тома!
– Ваш доктор Рифкинд нарушил свое обещание, – сказала Мириам Тому. Очень вовремя, внимание Тома сразу переключилось с Сары на Мириам. Она была благодарна Мириам за ее чуткость.
– Какое обещание?
– Он сказал, что собирается «поджарить» меня, насколько я могу судить. Доза не была минимальной.
– Я не припоминаю.
– Я прочла это по его губам, доктор Хейвер, – она снова улыбнулась, весьма своенравно. И перешла в аппаратную. Том поплелся за ней, Сара – следом. Было что‑то сверхъестественное в умении Мириам овладевать любой ситуацией. Сара даже позавидовала ей.
К их приходу атмосфера в аппаратной уже накалилась; Марти Рифкинд выглядел как наказанный ребенок, а Сэм Раш говорил голосом ровным и гладким, как поверхность зеркала:
– Никаких опасных тестов не будет, миссис Блейлок. Вы не подопытное животное. Никто в этом учреждении не желает вам причинять ни малейшего вреда. Я уверен, что говорю это от лица всего нашего персонала.
Сара снова вспомнила о той комнате, которая ждала Мириам на отделении психиатрии. Она подумала о бумагах на принудительное заключение, проходящих в данный момент необходимые инстанции. Она обнаружила, что не может думать о Мириам как о пленнице. А иначе о ней и нельзя было думать, или нельзя будет думать, если ее пленение будет одобрено вышестоящими инстанциями.
Они должны были отпустить Мириам домой. Чем больше Сара об этом размышляла, тем более возмутительным казалось ей все это дело. В конце концов, Мириам вернулась добровольно. Этот факт нельзя упускать из виду.
– Нам пора двигаться, – сказал Том. – Нужно еще посетить четыре лаборатории. – Он взглянул на Мириам. – Если вы не против, миссис Блейлок.
Все утро и весь последующий день они работали над анализами. Сара находилась словно во власти сна. Мириам завораживала ее, она была столь же таинственна и прекрасна, как драгоценный камень.
Когда они вышли из лаборатории исследований мозга, Сара заметила в коридоре охранника. В лифте было еще двое. Когда они вошли в лифт, все, кроме Тома, Сары и Мириам, остались на площадке. Двери закрылись, Том хлопнул по кнопке шестнадцатого этажа. На панели управления был переключатель, не допускавший остановки лифта при вызове с других этажей, и один из охранников, протянув руку, повернул его.
Вот, значит, как обстоят дела. Голова Сары поникла. Мириам попалась в ловушку.
Она видела охранников, видела их оружие. Крайним усилием воли она подавила страстное стремление рвануть от них, когда они проходили мимо пожарной лестницы. Она была уверена, что смогла бы добраться до верха здания и убежать по крышам или при необходимости взломать одну из нижних дверей.
Но необходимости в этом не будет.
– Куда вы меня везете? – спросила она, продолжая играть свою роль. – Я думала, мы уже закончили. – Ей пришло в голову, что неплохо было бы удовлетворить свой голод Хейвером.
– Нам бы хотелось, чтобы вы переночевали здесь, – сказал он.
Если все пойдет так, как она надеялась, то для него у нее была заготовлена интересная роль. Мириам крайне его недолюбливала.
Двери лифта открылись. Мириам сразу поняла, что они, должно быть, находятся на этаже отделения психиатрии: белые стены, окна забраны крепкими решетками. Увидев все это, она ощутила дурноту. Все двери здесь будут заперты. Последняя возможность побега исчезла. Теперь все будет зависеть от Сары. Их связывала такая тонкая нить. Окажется ли она достаточно прочной?
– Я хочу уйти, – сказала она. Охранники подошли ближе. Из‑за двери с крошечным окошком появились другие люди. Один из них крепко взял ее за локоть. – Я решила идти домой. – В голосе она постаралась выразить весь ужас своего отчаяния. Нужно было мобилизовать инстинкты Сары. – Отпустите меня! Я хочу домой! – Она поискала взгляд
Сары, нашла его, и прикоснулась к ней с отчаянной мольбой.
Сара закрыла лицо руками. Том Хейвер обнял ее. Мириам оттащили назад. Она застонала, обвисла в руках своих захватчиков и, всхлипывая, позволила им втащить себя в маленькую дверь и вести дальше по коридору.
Стены палаты не были обиты мягким материалом, как в сумасшедшем доме, но и в отелях не бывает таких комнат. Здесь разило отчаянием и сумасшествием. Больше играть роль не было необходимости. Мириам села на жалкую маленькую кровать. Она закрыла глаза, стараясь при помощи прикосновения найти контакт с Сарой, каким бы слабым он ни был.
Она вспомнила о короле Франции и его подземной темнице, о криках умирающих от голода.
Сара расстроилась. Том был предельно лаконичен. Теперь он тащил ее в лабораторию Джеффа – так же уверенно, как и сопровождал Мириам на отделение психиатрии.
– Со мной все в порядке, Том. По сути дела, я чувствую себя прекрасно.
– Ты выглядишь отвратительно. Ты бледна до синевы. Может, у тебя начинается что‑то вроде цианоза.
– Может, я просто слегка шокирована! Это заведение превращается в Третий рейх. Ты только что без каких‑либо объяснений бросил эту женщину в камеру!
– Она нужна нам. Во всяком случае, здесь все совершенно законно!
– Она психически здорова!
– Откуда ты это знаешь? Я так не думаю. Раз она не является человеческим существом – а у нас есть доказательства того, что она производила с тобой нечто, не поддающееся разумному объяснению, – я считаю, мы поступаем правильно. Давай, пошли.
Когда он потянул ее за руку, ярость охватила девушку. Не успев осознать, что она делает, она ударила его так сильно, что чуть не потеряла равновесие. Он резко вдохнул, потряс головой. Достаточно долгое время он оставался совершенно неподвижен. Она подумала, что он собирается ее ударить, но ошиблась.
– Если уж ты дошла до этого, дорогая, то, вероятно, тебе лучше пойти со мной.
Она больше не возражала. Она была слишком поражена своим собственным поведением.
Джефф даже не стал их приветствовать. Он просто начал говорить, информируя их о последних открытиях.
Глаза его были красными: многие часы провел он за микроскопом. Из кучи бумаг на лабораторном столе он достал засаленный желтый листок.
– Я называю это кривой замещения. На этом графике показано время, требующееся на то, чтобы собственная кровь организма была полностью замещена, в отношении к объему крови.
– Что ты имеешь в виду? – голос Тома звучал резко. Сара попыталась взять его за руку, но он отстранился.
– Введенная жидкость заменит собственную кровь организма. В этом нет сомнений. Собственная кровь сейчас не более как питательная среда для построения новой.
– Но тело же производит свою кровь. Со временем весь объем крови заменяется.
– Новая кровь, возможно, изменит тело. Она паразитна, если не считать того, что она переносит питательные вещества и кислород.
– Плохо. Сара выглядит осунувшейся.
– Действие крови еще не очень эффективно. Но восприимчивость ее меняется. Газовая хроматография показывает, что потребление кислорода снижено, но, с другой стороны, оно улучшается. Совершенствуется.
Это было странно. Сара потерла пальцами лицо. Кожа ее была скользкой и прохладной, как у Мириам.
– Какого цвета лейкоциты?
– Пурпурные. Темные, как если бы они испытывали недостаток кислорода.
– Лейкоциты Мириам были пурпурными перед сном. А у Мафусаила они были такими перед тем, как он... – Сара осеклась. Мафусаил разорвал на куски свою соседку по клетке.
– Я думаю, нам следует относиться к этой крови как к агрессивному организму. Как к паразиту. По крайней мере один вывод неизбежен: этот паразит намерен захватить твой организм.
– Выгони его оттуда! – рявкнул Том.
– Мы могли бы попробовать заменить кровь. Если мы сделаем это прямо сейчас, замена, наверное, поможет.
– Так сделай!
– Я и собираюсь. Том! Но мне нужно раздобыть еще крови. Потребуется еще несколько часов. Это все, что я могу сделать. Надеюсь, мы успеем. Уверен... успеем.
Наступила тишина. Еще несколько часов. Том обхватил ее руками. Она ощутила дрожь его тела, увидела страх в его глазах.
– Я чувствую себя прекрасно, – сказала она. – Я уверена, все будет в порядке.
Но когда он сжал ее еще крепче, она не стала вырываться.

11

Мириам стояла у зарешеченного окна темной, маленькой комнатки. Вечер превращался в ночь. Ее голод все усиливался. Она легко коснулась пальцами решетки, затем пробежала ими по подоконнику. Если бы только пришла Сара!
Мириам позволила им себя запереть, чтобы дать Саре возможность прийти и освободить ее. Вся проблема в том, как относится к ней Сара, ведь лучший способ завоевать ее доверие заключался в том, чтобы Саре самой захотелось встать на ее защиту.
Надежды Мириам основывались на том, что преобладало в характере Сары – на ее обостренном чувстве справедливости. Сара, несомненно, ни за что не согласится с мыслью, что кто‑то может быть несправедливо заточен в камеру.
Мириам потрясла решетку. Чем сильнее ее охватывал голод, тем большее значение приобретала каждая минута. Она воображала себе охоту, схватку. В голове стучало, в теле ощущалась тяжесть. Даже не сознавая, что она делает, Мириам исследовала оконную раму. Прутья решетки были закреплены в кирпичной стене с внешней стороны, сама рама сделана из твердого дерева.
Она, вероятно, смогла бы отогнуть прутья решетки. Но только скоро, часа через два, она уже будет слишком слаба для этого. Не так ли погибли жертвы Карла IV, слишком долго ожидая помощи извне? Мириам бросилась на кровать, затем вскочила и подошла к двери. Единственное, что она могла видеть сквозь зарешеченное окошко, – это белую поверхность противоположной стены коридора.
Сквозь крошечные щели между дверью и стеной проникал мощный, изысканный аромат. Там, вне поля ее зрения, должно быть, находился охранник – скорее всего, он сидел на стуле у двери. Наверное, еще одна из предосторожностей Хейвера.
Поначалу она не принимала Хейвера в расчет, не видела в нем угрозы ее отношениям с Сарой, но чем больше она его узнавала, тем более значительным он ей казался. Была в нем некая сила – именно это и любила в нем Сара, – сила, скрытая глубоко внутри. А такая любовь особенно крепка.
Мириам поняла, почему Сара мирилась с внешними проявлениями его нелегкого характера, с высокомерием, со склонностью к интригам, – всегда оставалась надежда, что сможет проявиться эта самая внутренняя сущность, по сравнению с которой остальное кажется несущественным.
Ей хотелось, чтобы охранник ушел со своего поста, дав ей хотя бы немного покоя! Она мечтала об охоте – куда она направится и кого схватит. На верхнем этаже дома на Западной Семьдесят шестой улице жила пара, в квартире, где Мириам уже появлялась несколько лет назад. К настоящему времени об исчезновении человека из этой квартиры уже давно забыли. Теперь пора исчезнуть еще паре квартиросъемщиков. В «рекогносцировке» не было необходимости. Мириам знала как дорогу, так и замки, которые ей встретятся на пути.
– Пожалуйста, Сара, – простонала Мириам Она совершила прикосновение. 
В эмоциональном поле произошло легкое возмущение. Сара, находившаяся где‑то в здании клиники, ощутила беспокойство.

* * *

На чердаке становилось все темнее, по мере того как вечер забирал последний свет с обращенных на запад слуховых окон. Джон лежал на полу крошечной комнаты, где хранились останки его предшественников, прислушиваясь, не вернулась ли Мириам. От слабости он едва мог стоять. Часами он лежал без движения.
Это будет его последним деянием. Стальной короб, предназначенный для него, громоздился черной тенью посередине комнаты. Рука Джона медленно поднялась; он пытался ухватиться за край этого сундука. Подтянувшись, он выпрямился в полный рост и стоял, покачиваясь, стараясь сохранить равновесие.
У него закружилась голова. Стены комнаты, казалось, уходили все дальше и дальше. Оставался только жгучий голод, подобный костру в середине тела.
Понемногу комната снова оказалась в фокусе взгляда. Ему казалось, что тело его стало каменным.
Голова повисла, словно у него была сломана шея. Колено задрожало, ему пришлось опереться о стену – стену из запечатанных сундуков, поставленных один на другой.
Час потребовался на то, чтобы с помощью невероятных усилий сломать замки на пяти из них. Остальные оказались слишком крепкими. Сундуки, которые ему удалось открыть, находились в нижнем ярусе – это были самые древние. Навалившись на верхние ряды, он сбросил их на пол, так чтобы нижние могли открыться.
В комнате теперь царил мрак; Джон задыхался от пыли. Но тихо в комнате не было. Все, казалось, пришло в движение, отовсюду слышался шорох. Джон бросился из комнаты и захлопнул дверь. Прислонившись к ней, он запер замок. Через несколько минут дверь начала поскрипывать, затем стада дрожать и трещать и, наконец, затряслась...

* * *

Невидящим взглядом Сара смотрела на электроэнцефалограмму. Ей никак не удавалось разобраться в сложной системе линий. Она так устала. И еще она была рассержена. Ужасно рассержена!.. Мысли беспорядочно крутились вокруг последних событий. Ежесекундно она испуганно поднимала глаза, отрываясь от работы, – ей казалось, что Мириам входит в кабинет.
С Мириам они поступили нечестно. Нехорошо было захватывать ее обманом. Это заставило Сару подвергнуть сомнению истинную ценность ее работы, хотя еще больше мучил ее другой вопрос: что конкретно любила она в Томе? Идея проекта принадлежала ему, он добился ее реализации и провел в жизнь с бесстрастной точностью полицейского.
Все это время он был холоден как смерть. И теперь это бедное существо находилось там, наверху, униженное, лишенное тех прав, которыми должно обладать любое разумное существо.
Сара подняла взгляд на часы. Почти восемь – время встречи так называемой «группы Блейлок» и обмена находками. Лаборатория цитогенетики готовила результаты хромосомного анализа. Остеологи работали над костной структурой, кардиологи изучали сердце и системы кровообращения.
Сара пыталась сосредоточиться. Ей нужно было что‑нибудь показать на встрече. ЭЭГ сильно отличалась от нормальной. Она мало чем походила на электроэнцефалограмму человека.
Сара не могла не думать о Мириам, и также не могла она отделаться от мысли о еде. Это было абсурдно, но голод ее становился просто неприличным.
Когда Мириам находилась рядом, Сара ощущала умиротворение. Некая удивительная доброта исходила от этой женщины. Конечно, глупо было с ее стороны переливать кровь, но нельзя забывать, что у Мириам мыслительные процессы отличны от человеческих. С ее точки зрения, это, вероятно, было совершенно логичным поступком.
До сих пор Сара старалась не думать о том, приостановится ли у нее в действительности процесс старения. Неужели кровь Мириам могла оказывать такое воздействие на организм?
Если так, то это был дар не только Саре Робертс, но и всему человечеству. Мириам сказала, что она последняя из своего рода. Чем больше Сара об этом думала, тем более благородным ей представлялся этот поступок.
Благородная пленница. Какие страдания, должно быть, испытывала сейчас Мириам, находившаяся четырьмя этажами выше.
Десять минут до собрания.
Ее мысли вернулись к стоявшей перед ней проблеме. Она вдруг поняла, что путаница линий на ЭЭГ Мириам – результат того, что у ее мозга уровень напряжения выше одного вольта там, где человеческий мозг выдавал только один вольт. Самописцы электроэнцефалографа испытывали воздействие по меньшей мере двух сигналов – отсюда и мешанина.
Сара смахнула графики со стола. Вывод ясен. Большая часть человеческого мозга в обычных условиях не задействована, она непонятно почему отключена, очевидно за ненадобностью. Но с Мириам дело обстояло иначе. Ее мозг функционировал полноценно и настолько активно, что машина оказалась не в состоянии описать его деятельность.
Какое у нее должно быть необычайное мышление! То, что ее лишили свободы, – это не просто моральное упущение, это грех, страшный грех. И стыд охватил Сару – стыд за род человеческий.

* * *

Хатч, сидевший напротив Тома, выглядел теперь совершенно иначе. Мириам Блейлок вырвали из‑под его контроля, и он уже ничего не мог поделать.
Он слишком поздно осознал важность происходящего. Он потерял не только свое положение в Риверсайде, он потерял и еще кое‑что – свой авторитет.
– Мне хотелось бы помогать вам, – заявил он. Том был шокирован. На месте Хатча он сразу бы подал в отставку.
– Хорошо, – ответил он, – будьте моим гостем.
– Если вы не против, мы еще некоторое время будем делать вид, что работаем в одной и той же группе, как сотрудники...
Что он имел в виду?
– Конечно, – сказал Том с уверенностью, которой больше уже не ощущал. Нельзя недооценить врага. Это было его основным правилом.
– Я беспокоюсь о Саре.
– Мы все беспокоимся.
– Почему бы ей не лечь в клинику для наблюдения? Не будем забывать, что у нас здесь одна из лучших больниц.
– Мы с Джеффом обсуждали это, и оба считаем, что лучше ее не трогать. Во всяком случае, она и сама бы не согласилась.
– Попробуйте настоять. Вы сможете ее убедить.
– У нас не хватает вооруженных охранников...
– Так найдите их! Она в опасности. Полагаю, что вы больше, чем все другие, должны стремиться ей помочь.
– Что вы хотите этим сказать?
– Разве вы не понимаете, что происходит с Сарой?
– Сара занимается своей работой. И она не сообщает нам ни о каких симптомах.
– Разве вы не замечаете того воздействия, которое это существо оказывало на нее, когда они были вместе?
– Она испытывала благоговейный трепет. Думаю, это вполне подходящая реакция. Мириам Блейлок вызывает благоговейный страх.
– Да ее просто соблазняли! Это существо хочет ее. Не можешь же ты быть настолько слеп!
– Хочет?
– А ты и не понял? Сара была загипнотизирована, ну, или что‑нибудь в этом роде. Я бы положил Сару в больницу для наблюдения и поставил бы охрану".
– Изолировать их обеих? Но это же абсурд.
Хатч, наклонившись вперед, вцепился в край стола. Том никогда еще не видел его таким возбужденным.
– Я бы поставил охрану, чтобы держать это существо подальше от нее. Любой ценой!
Том только покачал головой. Он всегда подозревал, что Хатч – скрытый параноик. Теперь же, под давлением обстоятельств, это вышло наружу. Так всегда случалось, когда люди подвергались давлению. Некоторые из них сдавались, другие же добивались удивительных результатов.
– Послушайте, я приму это к сведению. Но группа должна собраться в восемь, и я хочу увериться, что все прибудут вовремя.
Этого оказалось достаточно, чтобы Хатч с гордым видом ушел. Прекрасно. Минут через пять можно начинать обзванивать лаборатории. Тому нужно было немного побыть одному, привести в порядок свои мысли. Из гордости он ничем не выдал своих чувств Хатчу, но, по правде говоря, он тоже был напутан. Проблемы у Сары гораздо серьезнее, чем она думает, – это с очевидностью следовало из проведенных анализов. Аналогия Джеффа, сравнившего кровь Мириам с паразитическим организмом, подтверждалась. Сару ждет ужасное будущее, ведь в конце концов, если до этого дойдет, она просто умрет от голода, так как тело ее не сможет справляться с потребностями этого организма в питании.
Однако больше всего его беспокоило не это. Он почти безгранично верил в возможности Риверсайда. Что бы там ни случилось, они спасут Сару. Но он не мог понять, зачем Мириам это сделала. Он вспомнил, как два вечера назад она читала в палате книгу Сары.
Чем больше он обдумывал ситуацию, тем очевиднее становилось, что появление Мириам в клинике было запланировано, вплоть до заявления о ночных ужасах, сделанного с целью возбудить интерес у Сары.
Тонкий подход. Но Том и сам был неплохим стратегом и умел так выстраивать события, чтобы со стороны они казались как бы случайными. Он не мог не восхищаться Мириам.
Все ее действия вели к одной цели – переливанию крови. С другой стороны, это ведь не было попыткой убийства. Зачем такие сложности? Есть тысячи более легких и менее опасных с точки зрения раскрытия преступления способов убить кого‑нибудь. Кровь, текущая в венах Сары, указала бы преступника гораздо точнее, чем отпечаток пальца. Нет, причина должна быть другой.
Но что это за причина, Том не имел ни малейшего представления. Возможно, она была настолько чуждой человеческому мышлению, что с обычной – человеческой – точки зрения могла не иметь никакого смысла. Они только‑только начали изучать Мириам. То, что происходило в ее мозгу, годами – если не вечно – могло оставаться для них загадкой. И тем не менее они должны были постараться разгадать ее. Он хорошо представлял себе ситуацию, которая могла случиться в ближайшем будущем – если Сара серьезно заболеет, – когда сама ее жизнь, быть может, будет зависеть от глубины их понимания.
Он нажал кнопку интеркома в надежде, что секретарша еще не ушла. Ответа не было. Это его вина, он не попросил ее остаться. Устало вздохнув, он вернулся к расписанию и стал звонить по лабораториям.
Ему отвечали ясные, возбужденные голоса. Какая ирония судьбы. Он находится сейчас в самом центре событий, на пути к одному из самых необычайных открытий в истории – а в голове у него одни скверные предчувствия.
Саре он позвонил в последнюю очередь. Она просила еще немного времени. Ему пришлось ей сообщить, что другие к восьми уже будут готовы.
– Ты, несомненно, говоришь это всем.
Он понимал, что заслужил подобные подозрения, однако сказал:
– Не говорю, и, как ни странно, это правда.
– Ну тогда придется идти. Эти ЭЭГ – просто черт знает что. Альфа и лямбда‑ритмы почти нечитаемы, все остальное не соответствует обычным нормам. Подозреваю, нам придется заново изучать работу мозга, иначе как понять, что здесь происходит.
– Ты себя чувствуешь нормально?
– Не зацикливайся на этом. Я сообщу тебе, когда – и если – мои симптомы потребуют к себе большего внимания. Я не хочу оскорблять тебя в лучших чувствах, Том...
– Ты уверена? Без всяких шуток?
– Ты жалеешь самого себя? Я стараюсь не давать тебе поводов к беспокойству. Просто позволь мне заниматься своим делом. Если у меня возникнут проблемы, поверь, я тебе скажу.

* * *

Сара испытывала невыносимые страдания. Она заставляла себя притворяться заинтересованной, но не могла думать ни о чем, кроме еды. Расплата не за горами.
Все в ее глазах сейчас выглядели грешниками. А может, они просто слепы?
– Мы получили крайне интересную картину, – забубнил генетик. Он стал возиться с проектором над головой, и наконец на белом экране возник кариотип хромосома Мириам.
Бедная Мириам, она превращалась в пачку карт и графиков. Но что они могли сказать о ее красоте?
О ее духе? Никогда Сара не встречала людей столь сильных духом, столь свободных и смелых. Сара решила, что переливание крови было на самом деле актом храбрости и любви. Мириам хотела передать свой дар человечеству.
В качестве реципиента она выбрала Сару, потому что та уже многое знала о процессе старения. Она сделала блестящий выбор. Все они очень ошибались в отношении Мириам. В каком‑то смысле они не имели права мешать этому эксперименту, как не имели права и задерживать Мириам. Она была просто добрым гением человечества, если не более того. К ней следовало отнестись с доверием, а не с подозрительностью и, разумеется, обойтись без жестокостей принудительного заключения.
И если переливание крови – акт смелости, попытка передать людям великий дар, то разве она, как реципиентка, не должна быть храброй?
Стоит ли думать о замене крови!
От нахлынувшего на нее голода Сара чуть не задохнулась. И Том, и Хатч – оба смотрели на нее. Ей удалось изобразить улыбку. «Мириам знает, как мне помочь, – думала она. – Никогда бы она такого не сделала, если бы не знала».
Ее ушей снова достигло бормотание генетика:
– В завершение цитологического анализа, мы окрасили G– и Q‑полосы. На образце представлен небывало большой для высших млекопитающих хромосомный набор – шестьдесят восемь хромосом. Трисомии, каких‑либо разрывов или транслокаций не обнаружено.
Сара едва могла усидеть на месте. Если бы они пошли ей навстречу, Мириам, вероятно, давно бы уже помогла ей в отношении этого ужасного голода. Он был сильнее, чем простой аппетит. Саре хотелось не еды. Это было похоже на какую‑то пагубную привычку. Голод. Господи, помоги.
– Оба плеча хромосомы "р" и "q" – одинаковой длины. Это невероятное открытие. Присутствует поверхностное сходство с человеческой хромосомой, но только в самых общих чертах. Однако наблюдается сильное сходство с хромосомной морфологией приматов.
Заткнись, болтливый сукин сын.
– Еще одну проблему представляет половой аспект. Я бы усомнился, что половая жизнь представителей данного вида сходна с нашей или с жизнью других приматов, если уж на то пошло. Неопределенность, заключающаяся в шестидесяти шести хромосомах, XXY трехраздельный генотип несомненно говорят о присутствии признаков как мужской, так и женской конституции в одной и той же личности. В качестве следующего шага нашей работы я бы порекомендовал тщательное исследование половых органов.
Это и решало дело. Она не могла смириться с мыслью, что Мириам будет привязана к какому‑нибудь столу, а этот сукин сын будет исследовать ее органы. Она вскочила, Том тоже начал было вставать. Мгновение она чувствовала себя загнанной в угол. Ей необходимо было подняться наверх!
– Расслабься, – сказала она по возможности спокойно. – Нужно ли устраивать панику, если я схожу в туалет?
Один Хатч последовал за ней. Они бок о бок пошли по коридору. Ему, казалось, тоже нужно было в комнату для мужчин. Сара подождала, пока он туда зайдет, и затем направилась к лестнице. На площадке она задержалась. Как она и ожидала, спустя мгновение Хатч появился в дверях. Она поняла, что им придется заняться особо. Они стояли лицом к липу. Он предостерегающе поднял руку. Она не была уверена в результате, однако где‑то читала, что удар в висок может оглушить человека.
Сжав кулак, она ударила его. Глаза Хатча закатились, он съехал на пол.
– Извините, – сказала Сара. Она ненавидела жестокость.
Перепрыгивая через три ступеньки, она понеслась наверх.

* * *

Том не мог сдержать возбуждения, одно открытие следовало за другим. Результаты были великолепны. Они все добьются признания. Необычайные открытия. Известность. Это походило на рождественский праздник. Нет, даже лучше.
Потребуется еще две‑три недели, чтобы тщательно изучить Мириам, и они будут готовы представить свои результаты широким кругам общественности. Об открытии нового вида будет объявлено одновременно с заявлением об открытии лекарства от старости. По‑видимому, тело Мириам вырабатывало во сне тот самый липофусциновый ингибитор, который в течение короткого времени присутствовал в крови Мафусаила, перед тем как у него наступил кризис Разница заключалась в том, что у Мириам не было таких кризисов. Они разберутся, в чем тут дело, – это лишь вопрос времени.
Он вспомнил о камере на отделении психиатрии. Принудительное заключение. Неприятная, но необходимая мера.
Хатч ворвался в комнату, нарушив как ход мыслей Тома, так и ход всего собрания, когда с силой распахнутая дверь грохнула о стену. Хатчу не было необходимости что‑либо говорить, все сразу поняли: что‑то случилось с Сарой.
– Куда она пошла? – услышал Том голос Чарли Хэмфриса.
Том подождал, пока Хатч выдохнет: «На лестницу», и исчез.
Он несся на шестнадцатый этаж. Он ворвался в приемную, и служитель испуганно вскочил из‑за стола с дубинкой в руке.
– Доктор Робертс здесь?
– Господи! Вы как на пожар.
– ОНА ЗДЕСЬ?
– Сейчас посмотрим. Она записалась и прошла в комнату четырнадцать минут десять назад. Вышла через три минуты.
– Черт побери! – Он расписался в журнале, подождал, пока служитель позвонит охраннику, бросился к двери Мириам. Охранник сидел на стуле у стены.
– Откройте!
Охранник, подняв глаза, узнал Тома.
– Ни звука с тех пор, как ушла доктор Робертс. – Он отпер дверь и широко ее распахнул.
В комнате было холодно от ночного воздуха. Зиял темный проем окна, решетки на нем не было.
– Сара уходила одна?
– Да. Минут пять назад, не больше. Она ничего не сказала.
Том подошел к окну. Он не смог бы спуститься вниз или взобраться этажом выше, если бы вылез отсюда. Но Мириам, очевидно, смогла, потому что ее здесь не было.

* * *

Мириам быстро шла по Центральному парку, направляясь к Вестсайду. Она буквально зверела от голода. К тому времени, когда пришла Сара, она уже сорвала решетку с окна. И это было очень кстати. Саре хотелось, чтобы ее обняли. Но Мириам не могла себе настолько доверять – по крайней мере в таком состоянии. Она пообещала страдающей Саре, что поможет ей, и назначила встречу в своем доме через полчаса. Затем она спустилась по стене на боковую дорожку, в то время как Сара, высунувшись из окна, наблюдала за ней.
Она бежала по Шип‑Медоу; скалы зданий вздымались, поблескивая, за мрачными силуэтами деревьев. За полчаса ей многое нужно было успеть сделать.
Выскочив из парка, она замедлила бег. Теперь она шла быстро, пересекла Семьдесят шестую улицу и стала считать дома, выискивая тот, куда ей нужно было попасть.
Она выбрала дом за четыре двери от цели, чтобы не быть замеченной на лестнице. Перескакивая через четыре ступеньки, она неслась мимо дверей квартир, откуда слышались звуки работающих телевизоров, доносились запахи жареного мяса. Домчавшись до верхнего этажа, она взобралась по лестнице на крышу. Правила безопасности Нью‑Йорка предусматривали, что у квартиросъемщиков должен быть свободный выход на крышу. Ей это было только на руку.
Эти старые, стоявшие в ряд дома соединялись общими стенами. Мириам беззвучно шла по крытым толем крышам, пока не добралась до цели. Владелец этого дома был. неглуп. Он построил дополнительное помещение, соорудив на крыше спальню. Таким образом, квартира стала двухэтажной, с роскошной винтовой лестницей, соединявшей спальню с гостиной. Мириам считала это место идеальным для охоты ранним вечером, потому что можно было забраться в спальню и ждать удобного случая, стоя наверху, у винтовой лестницы. Отсюда было видно всю гостиную внизу.
Спальня имела выход на крышу, запертый на пружинную задвижку. Ее можно было открыть изнутри, но не с крыши. Так думали хозяева. Замок на двери не меняли. Это был тот же самый нестандартный механизм, что и шесть лет назад. Через тридцать секунд она оказалась внутри. От двери к полу спальни вели три ступеньки.
Глядя из темноты вниз, сквозь винтовую лестницу, она оценила обоих жильцов. Девушка была легче, ее надо будет взять живьем. Мириам осмотрела мужчину. Этот человек идеально соответствовал ее запросам. Все было точно так же, как и в тот раз: молодая пара, обеденное время. Единственная разница заключалась в том, что тогда с ней был Джон и они вместе удовлетворяли свой голод на полу этой спальни.
Мириам воспользовалась старым приемом – она зашипела. Обедавшие внизу прислушались. Она зашипела снова, громче.
– Неужели там кошка? Она опять зашипела.
– Фрэнк, там наверху кошка.
– Черт бы ее побрал.
Она зашипела вновь, воображая себя кошкой, испытывающей боль.
– Фрэнк, сходи посмотри. У нее, наверное, что‑то болит.
Заскрипел стул. Мириам стремительно отступила в ванную. Через мгновение в спальне зажегся свет, и на лестнице послышались тяжелые шаги Фрэнка. Она наблюдала за ним, оставаясь в тени, все тело ее напряглось перед решающим броском. Он сделал в точности то же самое, что и его предшественник: осмотрелся и, ничего не заметив, наклонился, чтобы заглянуть под кровать.
Мириам не нуждалась в скальпеле. Природа снабдила ее острым и жестким языком, замечательно подходящим для этой цели, поэтому она мгновенно проникла в плоть. Раздался резкий вздох, ноги забились по полу... Мужчина был мертв. За десять секунд она наполнила свое тело огнем его жизни.
– Фрэнк? Что это там за чавканье?
Мириам, достав из сумки тряпку с хлороформом, снова удалилась в ванную. Она взяла с собой кучку одежды, оставшуюся от того, что раньше было мужчиной.
– Фрэнк?
Она снова издала кошачье шипение. Затем топнула.
– Ты убиваешь это животное? Фрэнк, это, может быть, кошка миссис Рэнсом! – Раздалось придушенное шипение. – Фрэнк, не надо! – Грохот отодвигающегося стула, быстрый топот.
Мириам прекрасно знала, что представляют собой такие особы. С ней она будет действовать просто – шагнет в освещенное пространство, так что та на мгновение застынет на месте. Девушка добралась до верхней ступеньки.
– Фрэ‑энк? О!.. – Она стояла, разинув рот от удивления, в замешательстве хлопая глазами.
– Я из полиции, – с этими словами Мириам одним прыжком преодолела разделявшее их пространство. – Все в полном порядке.
Девушка закачалась, забормотала что‑то в тряпку с хлороформом, затем обмякла. Мириам сложила то, что осталось от Фрэнка, в обычный черный полиэтиленовый мешок для мусора. Находившаяся без сознания девушка представляла собой более сложную проблему, но Мириам все тщательно продумала. Самой рискованной частью операции будет дотащить ее до дома. Если кто‑то выйдет из другой квартиры, когда она будет нести ее по лестнице, ей придется снова убивать.
Она быстро спустилась вниз. Никого на лестнице не было. Она заметила нескольких человек на улице, но в человеческом обществе женщины занимали положение, которое никак не связывалось с мыслями о насилии, так что Мириам почти не тревожил тот факт, что ее помощь своей «слегка поддатой» подруге может вызвать какие‑либо подозрения.
Они добрались до дому без всяких инцидентов, причем Мириам то успокаивала девушку, находившуюся в полубессознательном состоянии, то угрожала ей. Но до тех пор пока девушка не оказалась запертой в стенном шкафу спальни, Мириам едва могла думать о чем‑то другом. Повернув ключ в замке, она поняла, что наконец‑то все готово. Было девять тридцать. Мириам сыта и снова может спокойно пребывать в обществе человеческих существ. И к тому же Сару ждала ее первая жертва.

* * *

С растущим отчаянием Том искал Сару – искал в ее кабинете, затем в лаборатории, потом в лаборатории Джеффа, где они должны были переливать ей кровь. Там находился Джефф с необходимым количеством свежей крови.
Но Сары там не было.
В конце концов ему пришлось признать очевидное. Несмотря на свое состояние, она ушла из Риверсайда.
– Сколько у нее остается времени?
Выражение лица Джеффа недвусмысленно отвечало на этот вопрос.
– Этого я и боялся.
– Я сделал все, что мог, Том. Я буквально ограбил Красный Крест, чтобы достать это.
Том бросился в коридор, вне себя от ужаса и горя. Как могла она так поступить? Ему пришла в голову мысль, что Мириам, возможно, похитила ее, но он отверг эту идею. Даже Мириам не смогла бы вылезти из окна с Сарой на руках.
Он зашел в конференц‑зал, увидел развалившегося в кресле Хатча. Филлис обрабатывала его мокрыми бумажными полотенцами.
– Хатч, – с надеждой в голосе обратился к нему Том, – у вас есть какие‑нибудь мысли насчет того, куда она могла пойти?
– Наверх. Это все, что я знаю. Как только я попытался ее остановить, она меня ударила, и так сильно, что я потерял сознание.
Том рванулся из комнаты, побежал к лифтам, грохнул кулаком по кнопке этажа. Его трясло. Но теперь он знал, куда она пошла. Она могла пойти только в одно место.
Сара. Пожалуйста, дорогая. Пожалуйста!

* * *

Ночной воздух, влажный и резкий, обвевал лицо Сары, когда она бежала по Первой авеню. Никогда еще не испытывала она такой свободы. Ее тело казалось ей необычайно сильным. Она двигалась быстро, но даже не запыхалась – она рада была ветру, дувшему ей в лицо.
Там, в палате, на отделении психиатрии она обняла Мириам – и с того мгновения чувство радости и удивления не покидало ее. Она словно заглянула в тайну Мириам. Как тупы они все! Ни один из них не понял, какой это восторг – почувствовать на себе взгляд Мириам, коснуться ее.
Наука не в силах объяснить эти ощущения. То воздействие, которое оказывала на нее Мириам, невозможно было объяснить сухим языком науки, невозможно было измерить. Как измерить разницу между духом закрепощенным и духом свободным?
Внезапно ее охватило возбуждение. Впереди, через два дома от нее, из кофейни вышла одинокая фигура. Сара ускорила шаг, стуча каблуками по тротуару. Все движения ее обрели какую‑то удивительную отточенность.
Фигура, шедшая по улице, казалась такой хрупкой. Она представила, как достает из улья соты с медом и пробует их горячую, таинственную сладость...
Ей хотелось ударить этого человека? Нет, дело обстояло гораздо хуже. Она представила себе, как голова его перекатывается, словно арбуз, под колесами проезжающего автобуса, увидела хлещущую из его шеи кровь.
Она замедлила бег.
Это были не ее мысли, у нее просто не могло их быть.
Мужчина, остановившись на углу, прикурил сигарету. Когда он наклонил голову, Сара увидела его белую шею в свете зажженной спички, увидела его профиль.
Мужчина выпрямился и посмотрел в ее сторону, заметив, очевидно, что она замедлила шаг. Когда он взглянул на нее, на его осунувшемся лице отразилось легкое удивление, затем он отвернулся и пошел дальше.
Его удивление почему‑то привело Сару в ярость. Она зашагала было за ним, но остановилась. Из пронесшейся мимо машины донеслись звуки радио. Двое детей вышли из вестибюля многоквартирного дома и растворились в ночи.
Злиться на пожилого человека не было никакого смысла.
Мириам. Она бы ее поняла, она наверняка знала. С этой мыслью к Саре вернулось все ее ликующее настроение, и она снова побежала. Чудесно было ощущать себя такой свободной и никого не бояться.
Она поймала себя на том, что движется к парку Карла Шурпа. Что заставило ее зайти так далеко на восток, она не могла сказать. Опускался туман, клубясь в свете фонарей, как дым, и дорожки парка при этом поблескивали так же, как прошлой ночью. Сара перешла на шаг.
Но маленький парк потерял всю свою таинственность, перестал наводить страх. К столбу ворот пристала обертка, с дерева уныло свисала петля бечевки от воздушного змея. Где‑то вдалеке слышалось бормотание Ист‑Ривер, и на федеральной автостраде шуршали шины.
Это был реальный мир, мир Сары. Подойдя к воротам, в которые она входила прошлой ночью, она увидела ведущую во тьму дорожку. Что увидит она там, если войдет?
Пустые скамейки и тишину. И ничего больше.
Прошлая ночь – это лишь кошмарный сон. Она пошла, уже немного медленнее, к дому Мириам. У нее осталось только одно желание – узнать, что делать ей со своим безумным голодом. Она не могла думать ни о чем, кроме еды.
После Ист‑Энд‑авеню она повернула на запад, к Йорк‑авеню, и на пути ей встретился утомленный ресторанный завсегдатай. Она отчетливо ощутила запах пищи и с отвращением поморщилась.
Как можно есть такие отбросы! Ее мысли задержались на одном воспоминании – о персиках, которые они собирали с дерева, росшего на заднем дворе, еще в Саванне, – персиках, сочных, желто‑красных... Ей хотелось, чтобы у нее сейчас был такой персик.
– Пожалуйста, Мириам, – тихо произнесла она вслух, – помоги мне.
К тому времени, когда впереди наконец появился дом Мириам, девушка была уже просто вне себя. Как Сара ни старалась, она не могла понять, что ей нужно. Как будто сама жизнь была той пищей, которая ей требовалась. Но что такое творилось в ее организме, что могло бы объяснить подобное стремление?
Сара позвонила. Почти в то же мгновение щелкнул замок, и дверь распахнулась. В темноте коридора стояла Мириам. Вытянув руки вперед, Сара прижалась к ней со вздохом облегчения. Мириам, беззвучно закрыв дверь, обняла Сару. Мириам умела быть такой нежной.
Немного успокоившись, Сара начала бормотать, выражая благодарность, объясняя, что поняла теперь ценность дара Мириам и что именно долголетия она и стремилась так упорно достичь в своей лаборатории.
– Это еще не все.
Да, правда. Несмотря на ее облегчение и радость, эта ужасная, безудержная потребность не проходила – и вместе с ней росло отвращение к нормальной еде. До сих пор она не задумывалась над тем, что ест Мириам. Ее замешательство объяснялось, вероятно, тем, что у нее отсутствовало инстинктивное стремление к тому, что ела Мириам, и что должно было теперь стать и ее собственной пищей.
– Идем, – Мириам взяла ее под руку и повела наверх. Лестница и холл были ярко освещены. Мириам открыла дверь в темную комнату.
– Это моя спальня, – сказала она. – Ты была здесь вчера.
Мириам ввела Сару туда и закрыла дверь. Саре потребовалось несколько секунд, чтобы освоиться в темноте. Мириам положила ладони ей на плечи и усадила ее.
– Жди. Я собираюсь утолить твой голод. Приготовься, Сара. Это будет совершенно неожиданно.
Сара повиновалась спокойной уверенности этого голоса. «Она рада меня видеть», – пришла ей по‑детски восторженная мысль. Раздался высокий пронзительный звук, подобный визгу умирающего кролика.
– Открой рот! – тон Мириам был теперь резким и требовательным.
Горячий поток заструился по ее горлу, горячий, пульсирующий, – в то время как пронзительный визг становился все тише и тише, растворяясь в темноте комнаты. На одно ужасное мгновение Саре показалось, что это поток мочи – он был таким горячим и солоноватым, – но то воздействие, которое он на нее оказал, почти сразу же развеяло все ее сомнения.
Они с Томом как‑то приняли немного кокаину. Он мгновенно поднимал человека до таких высот, которые раньше казались верхом удовольствия. Но это не шло ни в какое сравнение.
Сара дернула ногой, откинула голову, потеряв теплую струю, затем рванулась вперед – ей хотелось еще и еще. Что‑то мягкое и сочное оказалось у нее во рту. «Соси!» Она повиновалась – испытав еще большее наслаждение. В голове ее с каждым новым глотком взрывались звезды, ангелы пели вокруг – сладостно и благозвучно.
И вдруг пульсирующий источник исчез. Сара рванулась вперед, всхлипывая, стараясь снова его найти; тело ее и душа просто изнемогали от наслаждения. Она ощущала в голове прохладную чистоту весеннего дождя, сердце готово было выпрыгнуть из груди, исполненное неописуемого блаженства.
– Добро пожаловать в королевство! – сказала Мириам. Она включила свет.
Сара вскрикнула. Этот звук колокольным звоном отдался в ее собственных ушах, но то был вопль не страха, а восторга, восторга дикого и неописуемого. Мириам ничем не походила на человеческое существо, но она была прекрасней. 
– Я предпочла убрать весь грим. Это была Богиня Афина, Изида – Сара не могла подобрать слова, имени‑Глаза – не бледно‑серые, а сияющие, золотые, пронизывающе яркие.
Кожа – белая и гладкая, как мрамор. Бровей не было, но лицо ее дышало таким благородством, таким умиротворением, что один только вид его вызвал у Сары желание выплакать из себя ничтожные страсти своей собственной – человеческой – расы и разделаться с ними навеки.
Волосы, скрывавшиеся до этого под париком, такие же золотые, как и глаза, были мягкими, словно пух, тоньше, чем волосы ребенка. Волосы ангела.
Волшебное создание, называющее себя «Мириам», заговорило:
– Тебе откроются многие тайны, – сказало оно властным голосом, совсем не похожим на голос Мириам. Сара с трудом подавила страстное желание – ей хотелось кричать от восторга.
Внезапно лицо Мириам словно прыгнуло на нее. Она услышала внутри себя дрожащие от сокрытой в них энергии слова: «Сара, я люблю тебя». Затем они исчезли, будто бы говоривший расслабился после невероятно трудных усилий.
– О Господи! Ты...
– Телепатия. Ты услышала посланную мною мысль.
Сара не очень‑то поверила ей, телепатия была сравнительно мало изучена наукой.
Но в тот момент это ее не слишком волновало. По мере того как желудок ее переваривал таинственную новую пищу, происходили необычайные изменения в восприятии. Она почувствовала, как в теле ее рождается нечто новое, никогда ранее не дававшее о себе знать. Это была сила, чувство глубочайшей уверенности в себе, которое, должно быть, испытывают могучие звери. Также она обнаружила, как невероятно обострилось ее обоняние, что было поистине прекрасным дополнением к новому телу. В комнате бурлил водоворот различных запахов. Сара ощущала прохладный запах шелкового покрывала на кровати, затхлость ковра, слабый остро‑сладкий аромат воска, которым полируют мебель.
И было что‑то еще, что‑то до боли знакомое – и в то же время не поддающееся описанию: ужасный аромат, сильный, насыщенный, удивительно возбуждающий на фоне остальных запахов. Источник его находился под кроватью. Сара наклонилась, всматриваясь.
– Еще рано, – прошептала Мириам. В мгновение она оказалась рядом с Сарой.
– Пахнет чудесно! – Как капризный ребенок, Сара ощутила раздражение. Отчего ей нельзя посмотреть, что там спрятано? Мириам обняла ее, прижала лицо Сары к своей белой коже. Это отвлекло девушку. Обострившееся обоняние восприняло аромат, который музыкой отозвался в душе. На тех, кто вышел за пределы, установленные жалкой человеческой природой, запах Мириам действовал сильнее наркотика. Сара застыла, прижавшись к ней головой, и клялась, что никогда в жизни она не сдвинется отсюда, что никогда больше ее не лишат этого... Этого рая.
Мириам слышала удары в дверь внизу. Если бы Сара видела взгляд этих золотых глаз, она бы и не вспомнила больше об ангелах.
Мириам мягко отстранилась. Очевидно, Хейвер сумел разобраться во всем настолько, что рискнул прийти сюда. Сара застонала, когда Мириам положила ее на кровать. После облегчения, наступившего с утолением голода, Сару скоро охватит Сон. Это и неплохо, пусть Спит. Ей нет необходимости видеть то, что скоро здесь произойдет. Джон, скрывавшийся на чердаке, вот‑вот примется за дело.
Но только не Мириам, а Том Хейвер испытает на себе всю силу его мести.

12

Джон подождал, пока не уверился, что слышит два голоса, затем взялся за ручку замка. Он закрыл глаза. Когда он повернет ручку, жить ему останется недолго. Он никогда уже не будет принадлежать себе.
Но он, по крайней мере, сможет унести с собой это чудесное чувство мести – пусть хоть ненадолго, на то время, что ему предстоит оставаться в сознании.
Щелчок замка. Дверь распахнулась, отбросив Джона к дальней стене, в конец коридора. Он упал на пол, плоть его трещала, как пергамент. Темные фигуры вывалились в открытую дверь. Ощущался сухой, застарелый залах, подобный запаху старой кожи.
Долгое время слышны были только слабые шорохи. Джон не знал точно, какими они окажутся, но надеялся, они смогут двигаться быстрее, чем сейчас. Мириам не должна...
Что‑то коснулось его ступни, поднялось вверх по ноге. Он держал глаза плотно закрытыми, он не хотел этого видеть. Слышался тонкий, скулящий звук – все, что осталось от его голоса.
Он был для них бесполезен, они быстро это поняли. Он услышал царапанье, когда они потащились к двери в нижнюю часть дома, а затем и легкий перестук шагов... Вниз по лестнице.

* * *

– Открывайте! – Том изо всех сил молотил кулаком по входной двери. Трудно было поверить, что его шумное появление могло остаться незамеченным. И это лишь убеждало его в том, что Сара здесь и что его присутствие нежелательно. – Я вышибу эту чертову дверь! – Его голос эхом отдавался по всей улице, но ему было наплевать. Пусть вызывают полицию. Он только рад будет помощи. Отступив, он крепко ударил по двери ногой – и чуть не упал в коридор. Дверь открылась сама по себе.
Пред ним зиял черный провал входа. Раздался какой‑то шорох, и все смолкло. Впереди, в темноте, Том разглядел смутные очертания чей‑то скрюченной фигуры.
– Я хочу видеть Сару Робертс, – заявил он, перешагивая через порог. Том намеревался оставить дверь открытой, чтобы падал свет с улицы, но едва он вошел, как дверь закрылась. Мягкость ее движения и отчетливый щелчок замка навели его на мысль о том, что ею управляли откуда‑то из дома.
– Ладно, Мириам, хватит – значит хватит! – Выставив вперед руки, он добрался до стены и стал шарить руками по гладкой поверхности, стараясь найти свет. Он нажал на старомодный кнопочный выключатель, но свет не загорелся. – Ох, Бога ради!
Снова раздался шорох – шепот? – на этот раз ближе. Он отшатнулся. Что‑то ужасное слышалось в нем, что‑то безумно алчное. Он прижался спиной к входной двери. Ручка не поворачивалась.
– Уйдите от меня! – Он ударил ногой – но в пустоту. Шепот становился все громче и громче, превращаясь в неистовое бормотание. Это был не то чтобы голос, скорее – шорох, словно по коридору ползла масса насекомых.
Том крутил ручку двери, налегая на нее всем телом, колотил по ней. С виду она могла быть и деревянной, но на ощупь была как сталь.
Слева от него виднелся проход в виде арки, ведущий в гостиную.
Окна.
Он сделал шаг вперед. Что‑то обхватило его правую лодыжку. Он выдернул ногу, но оно тут же уцепилось за другую. Том затопал ногами, однако обе его лодыжки были зажаты мертвой хваткой.
Сара! 
Накатила боль, жгучая, мучительная, заставлявшая его опускаться на колени. Он молотил руками и ногами, но с каждым движением, казалось, все больше запутывался в том, что там было. Тонкие пальцы схватили его за волосы, обвились вокруг шеи. Он кричал и кричал, изо всех сил стараясь оторвать от себя похожую на веревки субстанцию. В щеку ему вонзился коготь и процарапал ее до самого подбородка. Взревев от боли, он ухитрился отдернуть голову в сторону, так что ноготь не дошел до сонной артерии.
Сара!
Руки Тома столкнулись с чем‑то твердым – голова. Он изо всей силы оттолкнулся. Раздался треск, и пальцы, вцепившиеся в его волосы, разжались. Он бил снова и снова, чувствуя, как это существо хрустит под его ударами, словно стекло.
С трудом он поднялся на ноги и бросился в гостиную, стряхивая с себя вонючую пыль, оставленную этим существом.
Щека, лодыжки и руки у него сильно болели. Он всматривался в темноту. Убил ли он это существо?
Что это была за чертовщина?
– Сара, это я! Иди сюда! Ты должна выбраться из этого дома!
Он заметил какую‑то тень в дальнем конце комнаты – высокая, тощая фигура с трясущейся головой. Она выглядела не более человеческой, чем то существо, которое на него набросилось. Контур ее неясно обрисовывался в свете, идущем с улицы.
Он не имел ни малейшего представления о том, что происходит. Но Сара находилась здесь – где‑то здесь. Всеми фибрами своей души он страстно желал выпрыгнуть в окно, удрать, избавиться от заразившего этот дом чудовищного зла...
Но Сара была здесь.
– Эй, ты! Где она? – Он сделал шаг. Еще один. Голова существа перестала качаться. Оно внезапно упало на пол.
Из двери, ведущей в заднюю часть дома, появилось еще одно. Том видел, что оно идет как человек, у которого срослись коленные суставы. Затем оно тоже упало.
Снова раздался скребущий звук.
– Сара Робертс!
Звук становился громче по мере того, как существа ползли по полу. Подняв руку, Том коснулся открытой раны на щеке. В это мгновение он понял, что ему необходимо выбраться отсюда. Если они снова до него доберутся, он умрет.
Слева от него была веранда с застекленными дверями, ведущими в сад. Спотыкаясь, он подошел к дверям и, взявшись за ручку, дернул. Заперто.
Он не стал пытаться отпереть дверь, но схватил стул и швырнул его в стекло.
А потом, обезумев от ужаса, он бежал по саду между кустов в поисках забора. Он добрался наконец до края участка и взобрался на кирпичную стену, сильно порезав пальцы об осколки стекла, которыми был утыкан верхний край стены.
Оказавшись наверху, он на мгновение задержался и взглянул на дом. Света там не было. А внизу, неподалеку, дергались и раскачивались кусты, словно кто‑то яростно продирался сквозь них.
Он спрыгнул вниз, с высоты шесть футов.
И снова вернулся в мир. Невдалеке шла женщина, ведя собачку на поводке. Он пронесся мимо нее до угла и подозвал такси.
– Травмпункт Риверсайда, – выдохнул он.
– Оно и понятно.
В ярко освещенной комнате пункта его раны зашили и перевязали руки. Он им сказал, что у него в квартире выпало стекло из окна.
Что произошло на самом деле, он не знал. Возможно, это была реальность, а возможно – иллюзия для того чтобы его отпугнуть.
Он отдал указание вызвать нескольких детективов из Двадцать третьего участка. Через полчаса он встретился с ними в своем кабинете.
– Так что вы хотите – чтобы мы пошли в этот дом и вызволили вашу подругу?
– Именно так, офицер. Я имею все основания полагать, что ее держат там против ее воли.
– Она была похищена?
– Психически, да. На нее воздействовали.
– Не очень‑то это похоже на преступление. Если 6 она была несовершеннолетней...
– Ах, вот как! Вы что же, хотите сказать, что я не получу от вас никакой помощи?
– Доктор Хейвер, то, о чем вы рассказали, нельзя рассматривать как преступление.
Он отпустил их. Когда дверь закрылась, он уже не мог себя сдерживать. Он зарыдал от бессильной злости, закрыв лицо руками, чтобы приглушить звуки.

* * *

Сара ощущала полное умиротворение, пока не услышала, как кто‑то зовет ее по имени.
Том?
Она плыла в мягких, ласковых волнах, в залитом лунным светом море...
Он кричал.
Она открыла глаза. В голове ее стоял живой образ Тома. «Я люблю тебя!» – крики накладывались один на другой, такие неистовые, что Сара закрыла руками уши.
Внезапно все кончилось. Через мгновение из‑за двери донесся голос Мириам. «Все в порядке, – сказал голос, – теперь спи».
«Спасибо», – ответила она. Но подумала: «Пожалуйста, пусть он не умирает». Ей нужно идти к нему. Он зовет. Но для этого надо выбраться из постели. Она села, покачнувшись; ее затрясло, когда она поставила ноги на пол, и ей пришлось схватиться за стойку кровати.
Беспомощная, охваченная сном, она сползла на пол.
Голова упала на грудь; Сара жалела, что вообще вылезла из постели. Было так холодно! Открыв глаза, она попыталась собраться с силами, чтобы залезть обратно.
Ей потребовалось некоторое время, прежде чем она поняла, что смотрит на чье‑то лицо. Кто‑то лежал под кроватью, неподвижный и молчаливый. Сара вздохнула – сил кричать у нее не оказалось.
Это лицо не было умиротворенным, оно было грустным.
Так вот какова «пища» Мириам. Сару затошнило при воспоминании о ней. И тем не менее она пела в ее венах. Сара медленно протянула руку. Ее глаза закрывались, и, словно в опиумном трансе, она гладила лоб человека, чью жизнь только что взяла.
Она Спала. 

* * *

Мириам ходила по дому, сражаясь со своими неудачами. Тело Тома Хейвера найти не удалось. Она не удивилась, что он ускользнул. Нападавшие были отчаянны, но сил их хватило ненадолго. Бедняга, Сумев выжить, он добился только того, что ему придется умереть смертью еще более ужасной. Его нельзя было оставить в живых – слишком многое он уже успел узнать. Надо лишь действовать с умом, и его смерть можно будет организовать таким образом, что она послужит определенной цели.
Она прошла по следу из сломанных растений к стене садика. Там находился Эвмен, с протянутыми руками и разинутым ртом, стремившийся к пище, которую он все равно не смог бы проглотить. Он был просто отвратителен.
Она вспомнила, как лежала, положив голову ему на колени, на склонах Гиметта.
Она их всех возвратила на свои места, силой запихивая в сундуки. Наконец остался один лишь Джон, скорчившийся у стены чердака. Она подняла его, сжав одной рукой оба его запястья, и понесла, держа его в другой руке.
– Я знаю, что ты слышишь меня, любовь моя, – говорила она, помещая его в стальной контейнер. – Я пообещаю тебе то же, что обещала и другим. Слушай внимательно, потому что ты должен помнить это вечно. Джон, ты будешь рядом со мной, пока само время не придет к концу. Я никогда не покину тебя и никогда не забуду. Я никогда тебя не разлюблю.
Она втискивала Джона в его стальную могилу, пока колени его не прижались к груди, и закрыла крышку. Рыдая, она один за другим завинтила болты.

* * *

Том в одиночестве лежал на их с Сарой кровати. Каждый раз, когда его охватывала дремота, кошмарные визжащие видения возвращали его в состояние бодрствования. Лицо его представляло собой маску тупой пульсирующей боли, левый глаз распух и закрылся.
Он старался понять, что с ним произошло. Независимо от того, как он с этим справился, удовлетворительного объяснения всему случившемуся он не нашел.
Он подумал о Саре и застонал вполголоса. Она находилась в руках чудовища. Всего‑то навсего. Возможно, наука никогда не сможет объяснить это.
И тем не менее Мириам была реальной, жила в сегодняшнем, реальном мире. Ее существование – это попрание законов природы. По крайней мере, в его понимании это было так.
Первые лучи солнца медленно скользили по стене. Том представил себе землю – зеленую крупинку, путешествующую вокруг солнца, затерянную в темной бездне космоса. И действительно, вселенная казалась чем‑то холодным, зловещим и таинственным.
В чем же истина?
Что‑то защекотало его щеку. Снова слезы. Отбросив одеяло, он вылез из постели. И сразу же застыл. Эта комната была единственной, куда заглядывало солнце. Остальная часть квартиры все еще оставалась погруженной в темноту.
Он застыл в ужасе. Он не мог сдвинуться с места.
Оно налетало на него с визгом, раздирая острыми кинжалами когтей, щелкая зубами...
И исчезало.
Тряхнув головой, он пошел в ванную и сполоснул холодной водой шею и грудь. Он не должен позволять образу этого существа снова проникать в его сознание. Впасть в кататоническое состояние от страха – не слишком приятная перспектива. Надо держать себя в руках, пока остается хоть какая‑то надежда.
Вид у него был невообразимый. Один глаз покраснел и распух от слез. Другой – сплошной синяк. Ему следовало бы побриться, но мешали повязки.
Внезапно в мысли его вплелся телефонный звонок. Сколько времени он уже звонил? Включая по пути свет, Том прошел в гостиную и взял трубку.
Через три минуты Чарли и Филлис уже стояли в дверях. Они принесли еду и кофе и не верили никаким историям о разбитых окнах. Они хотели знать, что Мириам сделала с Сарой.

* * *

Мириам стояла рядом с кроватью, глядя на Сару, ожидая, когда та проснется. Сон уже оказывал свое действие. Трансформация проходила отлично. Мириам коснулась щеки Сары, ощутив холодную сухость кожи. Еще один хороший знак.
Это было мгновение счастья.
Осталось убрать последний барьер – эмоциональный – и трансформация завершится. Нельзя не принимать во внимание ее преданность Тому. Сара должна полностью осознать свое положение. Она теперь принадлежала к новому виду и должна была расстаться со старыми ценностями.
Мириам представила себе Тома Хейвера и задумалась. Ей вдруг пришла в голову отличная мысль, как можно его использовать, чтобы преданность Сары приняла иную направленность. Он будет посредником.
По легкому изменению дыхания Сары Мириам поняла, что Сок завершается. Очень хорошо. Когда Сара проснется, ее будет ждать любовь.

* * *

Кошмарный сон закончился. Сара открыла глаза. Вид нависшего над кроватью существа привел ее в ужас. Мириам, конечно... Глаза ее горели, во взгляде – алчность. Первым импульсом Сары было бежать.
Она вспомнила о теле под кроватью, о мертвой коже, вялой и сухой.
– Не надо, – сказала Мириам. – Прошлого не изменишь.
– Ты убийца!
Мириам села на край кровати и стала гладить Сару по лицу; ту затрясло, но она боялась отвернуться. Еще ребенком, в Саванне, Сара поймала крольчонка. Она вспомнила о том, как он затих у нее в руке, а она подумала: «Я приручила его своим прикосновением». Но затих он не потому – он был испуган насмерть. Она поднесла его к лицу, чтобы дружески на него подуть, и увидела, что жизни в нем больше нет.
Пусть бы что‑нибудь похожее произошло и с ней. Но ничего не происходило. Вместо этого она вспомнила прошлую ночь.
– Том...
– С ним все в порядке.
– Я должна ему позвонить! – казалось, вернулось что‑то из ее прежней жизни, когда она вспомнила его крики. – Где телефон?
Трудно было понять, что выражает лицо Мириам. Она казалась одновременно и рассерженной, и любопытно‑спокойной.
– Не думаю, что тебе следует звонить. Лучше поезжай к нему.
Сара скрыла свое изумление. Она считала себя пленницей.
– Я могу сейчас поехать?
– Конечно. Ты не пленница.
Сара сразу же выбралась из постели. Встала она с легкостью. Исчезли и голод, и психическая неуравновешенность. Тело ее казалось необычайно легким и здоровым. Ее переполняло чувство физического благополучия.
Затем в ее сознании снова возник образ мертвой девушки. Она вспомнила ощущение горячей крови в горле, печальное лицо жертвы – и все ее счастливое настроение испарилось. Она отшатнулась от кровати.
– В комнате чисто, – заметила Мириам. – Мы очень быстро избавляемся от вещественных доказательств, ты увидишь.
Сара не могла это слышать. Она зажала уши руками.
– Ты взяла жизнь. Именно ее ты в себе сейчас и ощущаешь. Это была здоровая молодая женщина лет двадцати пяти, примерно твоего веса и комплекции. На ней были джинсы и коричневый свитер, когда я ее схватила.
– Заткнись!
Сердце у Сары учащенно забилось, в висках стучало. Ей хотелось каким‑то образом вытолкнуть то, что находилось в ней. Но единственное, что она могла сделать, – это уйти. Выскочив из комнаты, она понеслась к лестнице.
Но сильная рука Мириам схватила ее за плечо и развернула.
– Оденься, – бросила Мириам. – Выходить в таком виде нельзя.
– Извини.
– Твоя одежда в стенном шкафу, в спальне. Сара заколебалась. Ей не хотелось возвращаться в эту спальню. Мириам ее подтолкнула.
– Посмотри в лицо фактам, Сара. Ты убила. Ты, ‑ она снова ее подтолкнула. – И ты будешь убивать и других. Ты все время будешь убивать. – Еще один жесткий толчок, и Сара, спотыкаясь, переступила порог. Мириам пронеслась мимо нее и раздвинула тяжелые занавеси.
На востоке разливалась заря, над Ист‑Ривер всходило красное солнце, посылая лучи света в садик Мириам. Такая красота всегда болью отзывается в душе.
– У тебя нет никаких причин плакать, – заметила Мириам. – Тебе следовало бы радоваться.
– Ты сказала, что я могу идти. – Каким слабым был ее голос!
В ответ Мириам достала из шкафа ее одежду. Сара поспешно оделась, думая только о Томе и о спасении, которое она найдет в его объятиях.
Через несколько минут она уже выходила в чудесное весеннее утро. Дверь дома захлопнулась за ней. Идя по улице, она чувствовала на себе взгляд Мириам, стоявшей у окна в библиотеке. Только свернув за угол и выйдя из поля зрения Мириам, она вздохнула с облегчением.
Никогда в жизни не вернется она в этот дом. Она возвращалась к себе, домой. Она испытывала восторг человека, который вырвался из темницы, куда был несправедливо заключен. Она возвращалась к себе, в человеческое общество. Она словно заново родилась.

* * *

Том рассказал, насколько хватило духа, о своем неудачном визите Чарли и Филлис. Он не стал говорить им о существах, которых видел. Они могли бы подумать, что у него галлюцинации, а это только все осложнило бы. Филлис поплакала немного, когда Том сказал ей, что не знает, что же на самом деле произошло с Сарой. Она была ближайшей сотрудницей и хорошей подругой Сары и отчасти разделяла горе Тома.
И тем не менее все они ощущали необходимость действовать. Том не знал, увидит ли он когда‑нибудь Сару снова. Он подозревал, что она может быть уже мертва. Эта черная мысль сверлила его мозг, когда щелкнул замок и Сара вошла‑Ворвалась в квартиру. Том был изумлен и обрадован, однако чувствовал себя почему‑то так, словно его оскорбили. В том всеобщем удивлении, которое вызвал ее приход, и в быстроте ее движений было что‑то такое, от чего ему захотелось держаться подальше.
Но он отбросил эту мысль. Несчастная малышка просто рыдала от радости, и он так боялся за нее. Но радость ли двигала ею? Что означал ее странный взгляд?
– Сара! – прозвучал в тишине голос Филлис. Сара посмотрела на нее долгим взглядом. Том никогда еще не видел у нее такого выражения. На мгновение он испугался, как бы она не ударила Филлис.
– Том, пожалуйста, обними меня! – Она бросилась было к нему, но вдруг остановилась. Он не понимал, почему она колеблется. Лицо ее выражало отчаянную борьбу.
– Ты теперь дома, – сказал он единственное, что пришло ему в голову. – Ты смогла добраться до дому. – Эмоции все же стали брать свое. Ему захотелось плакать от радости. Он больше никогда ее не отпустит. Словно в медленном танце, кружили они, глядя друг на друга.
Воспоминания нахлынули на него. Лежа на берегу во Флориде, на жгучем солнце, Сара разглагольствует о причинах старения. Он открыто смеется над ее увлеченностью работой. Сара в своей лаборатории, голос ее строг, атмосфера заряжена энергией. Сара в постели, она обнимает его.
По мере того как проходил шок после ее прибытия, она становилась для Тома все более реальной. Он поцеловал ее, почувствовал кислый привкус на губах и отстранился. В глазах ее появились слезы.
– Я должна признаться...
– Не сейчас
Ее глаза расширились. Она поднесла руки к его повязкам.
– Это все она, – мрачно сказал он.
– Не называй ее «она». Так можно говорить только о человеке. Мириам – не «она».
– Как же тогда? Женщина?
– Существо женского пола другого вида. Женщина – это человеческое существо. Мириам – это издевательство над человечеством. Женщины дают жизнь. Мириам – смерть.
– Ты бледна, – заметил он. Ему не хотелось прямо сейчас рассуждать о Мириам. Почему бы не отложить это на потом, когда оба они отдохнут и будут чувствовать себя получше?
Филлис и Чарли приблизились к ним, словно понимая, что надо держаться вместе – так спокойнее. Том их за это не винил. Он тоже ощущал – в этой комнате обитало что‑то мрачное и холодное.
– Я, может быть, и бледна, но чувствую себя отлично, – заметила Сара. – Как бы мне хотелось, чтобы это было не так! – Том уловил отчаяние в ее голосе. Ему захотелось, чтобы Филлис и Чарли ушли. Он желал остаться с Сарой наедине.
– Мы не понимали, насколько она опасна, – сказала Филлис
Сара повернулась к ней.
– Я потерпела фиаско, Филлис. Вы верили в меня, а я... – Она начала отступать назад, как если бы ее беспокоило близкое расстояние между ними.
– У нас множество данных, Сара.
– Недостаточно. Вы не знаете и половины правды. Она не позволила вам узнать ничего действительно важного.
Сара продолжала пятиться.
Том, жестом обратив на себя внимание Филлис и Чарли, кивнул в сторону двери.
– Да, – сказала Сара, – будет лучше, если они уйдут.
– Сара, – сказала Филлис – Я не хочу, чтобы ты думала, будто потерпела неудачу.
– Пожалуйста, Фил.
– Я пойду, но я просто думаю, что ты ошибаешься. Ничего еще не кончено. Помни это. Мы даже еще не начинали работать с этим материалом.
– Да, Фил.
– Я думаю, вы потом поговорите об этом, – сказал, не выдержав, Том. Сара, казалось, готова была взорваться в любой момент. Когда дверь наконец закрылась за ними, она тяжело вздохнула.
Она стояла в дальнем конце комнаты – словно зверь, загнанный в угол.

* * *

С первого же момента, когда Сара вошла в квартиру, она поняла, что с ней сделала Мириам. Еще один ее трюк.
Они так приятно пахли.
Ей хотелось обнять их, поласкать их теплую, влажную кожу, прижать их к себе.
Как сговорчива была Мириам. А почему бы и нет, она ведь знала, что ждет Сару. Ей хотелось бежать, но, с другой стороны, зачем? В них было что‑то очень приятное, особенно в Томе, в том, как медленно он двигался, в том, как преданно смотрел на нее. Это странное ощущение отделило ее от них, заставило ее почувствовать одиночество, которого она никогда раньше не знала.
Когда дверь за Чарли и Филлис закрылась, Сара поняла, что Том подвергается опасности. Ему нельзя было находиться наедине с ней, когда она в таком состоянии. Она постаралась взять себя в руки.
– Оставайся там, где стоишь.
Он недоуменно смотрел на нее через всю комнату. Она стояла у самой стены, и дальше двигаться было уже некуда. Если в она протянула к нему руки, позвала его, он бы пришел. Она не должна позволить себе это делать. Надо держаться подальше от этого чудесного запаха.
– Дорогая?
– Том, не подходи ближе!
– Ты шутишь.
– Отнюдь.
– Но ведь ты пришла сюда, чтобы быть со мной? Какая обида звучала в его голосе! Ей хотелось подойти к нему, но она не осмеливалась. Он шагнул к ней. Мурашки побежали у нее по коже, но руки ее поднялись. Другая Сара, алчная и злая, улыбалась, другой голос призывал его. По мере того как он приближался, она слышала биение его пульса, слышала шепот его дыхания, слабый влажный звук разомкнувшихся губ.
– У нас бывали хорошие времена. Разве ты не помнишь?
Еще бы не помнить! Долгие часы траханья до седьмого пота. Какая невинность, какое удовольствие!..
– Том, остановись} 
Благодарение Богу, что это наконец‑то вырвалось. Вопль ошарашил его. Он замер на месте, улыбка поблекла.
– Почему?
– Просто сделай так, как я говорю! Не подходи больше ни на шаг. Ни на шаг!
Он стоял неподвижно, склонив голову.
– Иди в спальню и закрой дверь. Я сделала серьезную ошибку, придя сюда. Мне надо уходить, и я не смогу заставить себя это сделать, если ты не выйдешь из комнаты.
– О чем ты говоришь?
– Том, я больше не могу это выносить! Пожалуйста, просто делай так, как я тебе говорю, даже если ты этого не понимаешь.
– Может быть, ты объяснишь мне...
– Нет! Уходи!
Он снова приближался. Еще мгновение – и она снова протянет к нему руки, и на этот раз уже ничто не остановит ее.
Мириам называла это голодом. Мягко сказано.
– Пожалуйста! ‑ Она опустила глаза, ощущая, как все ее мышцы напряглись для нападения. Тело ее готовилось прыгнуть на него. Горячие соленые слезы хлынули у нее из глаз. Очень тихо она повторила свою просьбу. В последний раз.
– Не прикасайся ко мне.
– И ты это серьезно? Ты говоришь это совершенно серьезно!
Она подняла на него глаза. Он был от нее в четырех футах. Она бы уже не смогла повторить предупреждение.
– Хорошо, я понял. Но почему, Сара?
– Просто делай, как я говорю. Прямо сейчас.
Наконец он двинулся к спальне. На какое‑то ужасное мгновение ей показалось, что она идет за ним, но ей удалось направить себя к входной двери. Все движения ее были плавными и быстрыми. Она напоминала себе крысу, бегущую по лабиринту. В ней жила другая личность – зловещая, сильная, и Сара уже теряла контроль над собой.
Коридор был пуст. Сара возблагодарила Бога за это чудо. Обоняние говорило ей, что они здесь, рядом, за дверями своих квартир. Стон, вырвавшийся из ее рта, вряд ли походил на человеческий.
Сара знала, куда ей надо идти, – ведь так было задумано с самого начала. Существовало только одно место, где не пахло человеком, только одно существо, которое не вызывало голода. Мириам добилась своего. Единственное, что сейчас нужно было Cape, – это вернуться в тот дом. Сделать это, пробираясь по оживленным улицам Манхэттена, будет чертовски трудно. Она приняла решение не убивать больше ни одного человеческого существа.
Спускаясь в лифте, она старалась подготовиться к своему испытанию. В конце концов, она и раньше ходила по улицам и в последнее время совсем не ела. Она вспомнила пожилого человека на тротуаре, которого она чуть не убила, балкон, на который она взобралась.
Но улицы тогда были пусты. Теперь же они будут полны народу. «Я человеческое существо, – думала она. – Я не принесу вреда другим человеческим существам». Собрав всю оставшуюся волю, она решила следовать своему решению. Голод, который она ощущала, принадлежал, в конце концов, не ей.
Он принадлежал крови этого существа. Необходимость убивать была не ее необходимостью, но необходимостью Мириам. Она решила все время это себе повторять. Затем двери лифта открылись, и она увидела Алекса на своем посту. «Это голод Мириам, – повторила она. – Не мой».
Ухитрившись проскользнуть мимо него, она вышла на тротуар.
Сумасшествие. Везде люди. Их даже больше, чем она думала. Она невольно бросилась на проходившего мимо бизнесмена; ей удалось пронестись мимо него и выскочить на середину улицы. Визжали тормоза, гудели гудки. Такси вильнуло и остановилось. Водитель выругался, пассажир с ужасом смотрел с заднего сиденья.
Времени терять было нельзя, как нельзя было и упускать эту возможность. Она села в такси.
– Что такое с вами? У меня, черт побери, пассажир!
– Это срочно!
– Так позовите полицейского, леди. Вы чуть не попали под машину! А теперь выходите.
– Человек умирает. Я врач.
Глаза водителя блеснули.
– Ладно, – сказал он. – Куда?
Сара назвала ему адрес Мириам и открыла окно. Уличные дымы, быть может, перебьют некоторые из запахов в такси. Она слушала, как водитель убеждает пассажира, что все в порядке, что отклонение от маршрута не займет много времени. Другие водители и с места бы не двинулись из‑за нее, она это знала. Но ей повезло. У этого парня было сердце.
Как только показался дом, Сара, выскочив из такси, взбежала по ступенькам и замолотила дверным молотком, одновременно нажимая на звонок и дергая дверь.
Она чувствовала, что Мириам стоит по другую сторону двери.
– Пожалуйста, – тихо сказала она. – Пожалуйста, открой. – Ей не хотелось кричать. Опасно привлекать внимание соседей.
Через невыносимо долгие тридцать секунд жизни Сары дверь, щелкнув, распахнулась. Ввалившись в дом, она захлопнула ее за собой, отгородившись от шума и от красоты... и от отвратительного соблазна, рождаемого человеческой плотью.

* * *

Мириам сразу же поняла, что воля Сары оказалась сильнее нужды. Вздохнув от огорчения, она впустила бедолагу в дом, ожидая неизбежных упреков.
Голод в конце концов сломит волю Сары, но пока этого не произошло, Мириам придется выносить ее досадную независимость. Она почти не слышала ни горестных стонов Сары, ни ее яростного рева и едва ощущала царапанье и удары кулаками – пока тащила девушку вверх по лестнице в их спальню.
– Я вернусь, когда ты образумишься, – сказала она. – Постарайся успокоиться. – Говорить что‑либо еще не имело смысла. Сара была сильнее всех других, гораздо сильнее. Очень плохо. Ей будет настолько же труднее. Сара думала о себе как о великой целительнице. Романтические бредни. Дурацкий образ. Мир забыл, что романтика – это палка о двух концах: один из них – любовь, другой – смерть. Сара не знала этого, но шла она в сторону смерти.

* * *

Стены квартиры, казалось, наступали на Тома, грозя раздавить его. Он стоял в гостиной, раздираемый на части нерешительностью. Он должен был последовать за Сарой, должен был снова вернуться в тот дом.
Но не мог. Этот приятный маленький домик был не чем иным, как обителью ужаса. Розовый кирпич, оконные проемы, романтические белые ставни – все казалось зловещим, гротескным, как грим, намалеванный на ухмыляющейся роже. И вдруг чем‑то страшным повеяло в комнате, словно кошмарные визжащие создания вновь обступили Тома. Он прикоснулся к повязкам на лице. Не демоны ли это были? Реальны ли такие вещи? Его вера в науку испарилась. Весь великий процесс познания казался теперь лишь самодовольно‑кичливой болтовней невежд.
И перед лицом неведомого, к чему, безусловно, надо отнести и Мириам, обладал ли человек хоть какой‑нибудь силой, защитой? Куда обратиться, где искать помощи? Молитва для Тома ничего не значила. На его детские молитвы ответом было только молчание.
Существует ли Бог на самом деле, Том не знал, но чувствовал, что поздно уже бросать вызов твердыне своего неверия. Он не мог обратиться к Богу за силой.
Ему некуда было обратиться. У него просто не хватит храбрости, чтобы разрушить заклятье Мириам. Или хватит? Он представил, как берет Сару на руки и кричит о своей любви так громко, что слова эти проникают в самые глубины ее души.
Любовь, вот где истина.
Вот в чем его оружие.
Он сделал шаг к двери. Всего лишь один. Ему вспомнилось выражение липа Сары, когда она просила его не подходить к ней. «Я люблю тебя, Сара! Я люблю тебя!» – его голос эхом отдавался в стенах гостиной, залитой солнечным светом. За окном виднелись маленькие облачка, белью и пушистые. Том закричал, завыл, словно кошмар прошлой ночи все еще продолжался.

* * *

Мириам решила немного подождать, перед тем как звонить жертве. Лучше всего было бы, если бы он набрался храбрости и приехал сюда сам, без приглашения. И тогда она предоставила бы ему возможность добраться до Сары, преуспеть в том, чего он не смог достичь прошлым вечером. Впрочем, это было сомнительно. Человеческая храбрость небезгранична.
Она пошла в садик собирать цветы. Подобное времяпровождение успокаивало, и хорошо бы еще, если в и домик казался по возможности веселым и приятным. Окна надо открыть, занавески раздвинуть. Нужно поставить стереомузыку, сюиту Дилиуса «Флорида» или увертюру из «Страны Улыбок». Можно будет предложить ему какие‑нибудь фрукты и вино. Нет, только вино. С фруктами слишком много возни. Она даже не знала, продавали ли еще натуральные фрукты, так долго она не обращала на это внимания.
Тщательно избегая даже мельком смотреть на свои несчастные розы, Мириам срезала цветы, пока ее корзина не отяжелела от бархатцев, львиного зева, ирисов – дивного богатства ее сада. Ей нравилась бурная жизнь цветов. Природа не требовала от них ничего, кроме того, чтобы каждое утро они раскрывали свои лепестки навстречу солнцу. Род Мириам был не столь удачлив. От нее и от ее сородичей требовалось гораздо больше. А ведь не все, что природа требует от своих детей, является таким уж невинным.
Она отнесла корзину с цветами на залитую солнечным светом веранду, положила их на столик с портретом Ламии. Она посмотрела матери в глаза, переданные художником в бледно‑голубых тонах. До изобретения контактных линз и темных очков считалось, что сородичи Мириам обладают дурным глазом. Художник не хотел обижать свою клиентку, придав ее глазам их истинный оттенок.
Этот портрет был для Мириам источником умиротворения и ободрения. Эти глаза словно говорили ей: «Иди вперед, никогда не останавливайся. Ради меня, будь бессмертной».
Том сумел‑таки добраться до двери Мириам. Он стоял у порога, чувствуя себя так, словно стоял у края воронки смертельного водоворота. Ему вспомнились цветы, которые едят мух, используя свой нектар и красоту в качестве приманки. Больше всего Тому была ненавистна красота этого места. Должно же оно как‑то предвещать опасность, скрытую внутри. Разве может Мириам всегда улыбаться?
Утро было солнечным, а небо таким ясно‑синим. Дом перед ним пестрел пятнами солнечного света, пробивавшегося сквозь ветви деревьев с набухавшими почками. Белые ставни были открыты. Шелковые занавески за ними шевелились от свежего ветра. Он слышал музыку и какое‑то движение в глубине гостиной.
Одно мгновение он готов был пуститься наутек, но музыка притупляла чувство опасности. Звучала нежная радостная музыка, такая, какую он мог слышать мальчишкой с оркестровой эстрады в парке летней ночью. Он решил, что его заметили, и специально поставили эту музыку, чтобы заставить его чувствовать себя именно так, как он себя и чувствовал.
Он представил, какой будет его жизнь без Сары, и уже не мог думать ни о чем, кроме этого. Он постоянно повторял себе, как ее любит. И все же трудно будет подойти к этой двери и позвонить. Попытка успокоить его с помощью музыки только насторожила Тома.
Как бы то ни было, но либо ему надо войти в дом, либо придется смириться с тем, что он больше никогда не увидит Сару.
Она отчаянно в нем нуждалась. Когда кому‑нибудь, кого ты любишь, некуда больше идти, ты помогаешь ему. Если существует такая вещь, как соглашение между людьми, то это – часть такого соглашения.
Сару нужно вызволить оттуда и силой поместить в Риверсайд. А что касается Мириам, то ее место – в загоне для содержания редких подопытных животных.
В нижнем окне появилось чье‑то лицо. Мириам улыбнулась ему.
Через мгновение она открыла входную дверь. Он поднялся по ступенькам и вошел. Все оказалось так просто. Она стояла перед ним, светловолосая и красивая, пахнувшая старомодными цветочными духами, с радушным выражением на лице. Когда дверь закрылась, она посмотрела на него озабоченно.
– Я так рада, что вы пришли. Я только что собиралась вам позвонить. Саре нужна помощь.
– Я это понимаю. Я и пришел для того, чтобы ее забрать.
– Я надеялась, что она останется этим утром с вами. Когда она вернулась, я просто не знала, что и делать.
– Я хочу отвезти ее в Риверсайд.
– Это будет лучше всего. Том, я с ума сойду. Все реакции Сары не такие, какими должны быть. Я.„ я никогда не собиралась причинять ей вред, – в одном глазу заблестела слеза. – Сейчас она в спальне наверху и не открывает дверь!
– Наверху? В какой комнате?
– Вверх по лестнице, первая дверь справа.
– Идите первой. – Том не имел ни малейшего желания ходить по этому дому в одиночку. Мириам пошла вперед, по тому самому коридору, где прошлым вечером он подвергся нападению. Теперь здесь не было ничего зловещего, да и гостиная смотрелась неплохо – с цветами на столиках и веселой картинкой на стене. Однако невинный вид комнаты только усилил его подозрения.
Мириам как будто догадывалась о его чувствах. Возможно, их беседа внизу таила в себе более глубокий смысл, чем казалось Тому?
– Сара, – сказала она, – пожалуйста, впусти меня. У меня для тебя сюрприз. – Она обратилась к Тому: – Ключ у меня есть, но мне неудобно открывать дверь, которую закрыл кто‑то другой.
– Мне ее взломать? – едко заметил он. Она воспользовалась своим ключом. Это была самая красивая комната из всех, какие Том когда‑либо видел. Окна выходили в чудесный сад. Он видел тысячи цветов, и те же цветы стояли на столе и у кровати. За этим буйством цветов будто скрывалось что‑то непристойное. Они как бы нарочито подчеркивали чистоту и невинность, которых в действительности не было, и Том начинал видеть в них полную противоположность тому, что они, очевидно, должны были выражать. Они словно подтверждали вину Мириам.
Ветерок раздувал тонкие розовые занавески, в окна лился солнечный свет. Том поймал себя на том, что оценивает расстояние до земли, но затем увидел в саду нечто такое, что сразу привело его в чувство. Он похолодел. Дорожка из сломанных кустов и вывороченной земли вела в дальнюю часть сада, к кирпичной стене. Отсюда он видел даже коричневые отметины на стене, оставленные его ботинками.
Сара лежала на великолепной кровати розового дерева. Она не спала, но пребывала в каком‑то забытьи. Глаза ее следили за ним из‑под полуприкрытых век. Она выглядела расслабленной, вялой, но ему показалось, что это не совсем так. Глаза ее почти не мигали.
Энергично жужжа, в окно влетела муха и устремилась по спирали к потолку. Том машинально проводил ее глазами – и вдруг оцепенел. Он только сейчас заметил, что потолок украшала изумительная роспись, представлявшая взгляду голубое небо. В этом волшебном, просто сказочном небе плыли облака и звенели жаворонки. Только муха, ползающая по нарисованным птицам и облакам, нарушала полноту иллюзии.
Сара застонала. Том подошел к кровати. Она больше не сопротивлялась, не произнесла ни слова протеста. Выражение ее лица, покрытого капельками пота, стало почти чувственным. Ее глаза были полусонными, смягченными желанием. Она широко раскрыла руки. Он наклонился к ней, поцеловал капельки на ее щеках.
В следующее мгновение руки ее обвились вокруг него и он уже лежал рядом с ней на кровати, стягивая с ее тела тончайшие шелковые покрывала. Она была сейчас красива как никогда.
Краем глаза он заметил, что Мириам вышла в коридор, закрыв за собой дверь. Он наслаждался видом тела Сары. Оно стало более гладким, более мягким. Он коснулся ее прохладной груди, ощутил биение сердца под упругой плотью. Только выражение ее глаз сказало ему, что она ощутила его прикосновение. Какая сумятица чувств читалась в этих глазах – восторг, желание и в то же время глубокая обеспокоенность. Он постарался успокоить ее, что‑то тихо приговаривая и лаская. Именно этим он так мечтал заняться дома. В этом состояла истина любви. Это, несомненно, она поймет.

* * *

Саре было очень тяжело. Она не могла даже говорить, не то чтобы кричать. Тело ее беззвучно вопило, требуя пищи, голова гудела, подыскивая объяснения и оправдания.
Она была полна решимости лежать здесь, пока не умрет. Затем появился Том. Сначала она надеялась, что это галлюцинация. Потом глаза их встретились, и она поняла, что он настоящий.
Как может человек быть таким дураком.
У нее больше не было сил бороться. Каждая клетка ее тела требовала действия. Сара чувствовала не тоскливое отчаяние голодной смерти, а нечто гораздо худшее. Тогда голод был полусонным и грустным, теперь же – быстрым, хитрым и неистовым.
– Сара, вместе мы сможем одолеть это существо.
Он лежал близко, невыносимо близко. Она позволила ему обвить себя руками. Так приятно было уступать. Так приятно.
– Да, – ответила она, – вместе мы это сделаем. Тело его наливалось страстью. Она заметила, как он бросил быстрый взгляд на дверь.
– Мириам не станет нас тревожить, – заметила она. – Это именно то, чего она хочет.
Она запустила руки ему под рубашку. Она точно знала, что ему нравится. Глубоко внутри ее кричал голос, приказывающий ей предупредить его, отогнать его еще раз. Она застонала и выгнула спину, предлагая себя Тому.

* * *

Сара очень хорошо знала, как его возбудить, и он обнаружил, что реагирует на ее ласки более страстно, чем когда бы то ни было. Красота окружающей обстановки, спокойный теплый солнечный свет объединились, побуждая его забыть о кошмаре, неотступно преследовавшем его, забыть хотя бы на несколько минут. Он ласкал ее грудь, ее бедра, искал ее губы своими губами. «Это поможет, – говорил он себе. – Все прекрасно, все нормально, так и должно быть».
Она расстегнула ему рубашку, коснувшись его сосков своими искусными миниатюрными пальцами. Их хрупкость всегда приводила его в восторг, и сейчас он их поцеловал. Почувствовав, как нарастает в нем возбуждение, он направил ее руки к молнии на брюках.
– Да, Том, – сказала она. Теперь она улыбалась. Он прижал ее к себе.
– Мы снова будем свободны, – сказал он, – увидишь.
– О, Том, я надеюсь!
Он вошел в нее. Малейшее движение вызывало жгучее наслаждение. Этого им раньше не хватало. Им следовало больше доверять любви.
Том, закрыв глаза, слышал, как она шепотом повторяет его имя в такт движениям. Голос ее переплетался с гипнотическим жужжанием мухи на потолке. Он уткнулся носом ей за ухо; он прятал лицо в ее волосах, там, где они были мягкими, как кроличий пух.
Сердце защемило от внезапно нахлынувшего чувства – так созерцание прекрасного мучает сердце сладостной болью. Том обнял ее ещё крепче.
Из последних сил Сара сопротивлялась своему голоду. Том лежал на ней в наспех расстегнутой одежде. На лбу блестели капельки пота. Щеки покраснели, словно он долго бежал.
Надежды нет.
Страсть Тома росла. «Я любила его, – вдруг поняла Сара, – как могла бы любить ребенка». Его сексуальная привлекательность за последние несколько дней исчезла без следа.
Он работал и работал, погружаясь в нее. Она ощущала его тепло, его дыхание, вкус соли на его горячей плоти и ждала.
Она прекрасно знала, чего хотела Мириам. И этого она делать не будет. Не смогла бы, даже если бы и хотела. Мириам забыла одну простую вещь. В комнате не было никакого орудия, а значит, нельзя сделать так, чтобы кровь Тома потекла из него.
Она чуть было не позвала Мириам, чтобы та принесла что‑нибудь острое. Но теперь‑то она знала, она не может сделать это. Ее страдание превратилось в нечто вроде медитации. Она была погружена в нее, когда отблеск света на лице заставил ее открыть глаза.
Мириам стояла у изножья кровати, подняв в руке предмет такой блестящий, что больно было даже смотреть на него.
А Том все трудился; его – человеческие – органы чувств не воспринимали происходящую вокруг него драму.
Мириам приблизилась. Она держала в руке ярко сверкавший... Нож?
Скальпель.
Мириам положила его на прикроватный столик и сразу же ушла.
Сара коснулась пальцами острого лезвия.
– О, Том, Том!
– Сара! Я люблю тебя, люблю тебя! О Господи! 
Тело ее сотрясалось от его исступленных движений. Скальпель засверкал в ее руке. Такой легкий, такой надежный.
Его лицо, расплывшееся в любовном жаре, смотрело на нее сверху. Она закрыла глаза, задержала дыхание. «Нет, я не буду, – думала она, повторяя это про себя как рефрен, – нет, нет, нет...»
И медленно, из глубин, всплывало оно ‑ то существо внутри ее.
Этот скальпель принадлежал ему. Он всегда ему принадлежал.
«Нет‑нет‑нет‑нет...»
Он принадлежал ей. Всегда. Она с силой вонзила его в тело.
– С‑А‑Р‑А‑А‑А!
Она вытащила его и вонзила снова. С легким шуршанием входил он в его плоть, и пурпурное чудо его жизни забило фонтаном, утоляя ее жажду.
Снова жива! Она услышала песню – прекрасную, щемящую, как воспоминание. Кто‑то всхлипывал. Всхлипывала она.
Почему? Она была счастлива.
Голова его затряслась, челюсть отпала. Он тяжело навалился на нее, и она, выбравшись из‑под него, соскользнула с кровати. Он ужасно трясся, зарывшись в покрывала. Хлестала кровь. Сара коснулась его и, склонясь над ним, заставила его поверить, что она целует его. Она вытянула из него его жизнь.
Она медленно кружилась по комнате, тело ее буквально разрывалось от невыносимого наслаждения. Она раскинула руки в теплом воздухе. Весь мир стал волшебно‑золотистым, словно вобравшим в себя всю возможную красоту. Она ощущала и мягкое движение воздуха вокруг своего тела, и ласковое тепло солнца, и таинственное биение жизни в себе.
Она ощущала Тома.
Ощущала его!
Глаза обратились к его мертвому телу. Происходило что‑то необычайное. Эмоции, казалось, потоком лились из него: горечь, сожаление, умиротворение.
Такое умиротворение!
Она слышала его голос в воздухе, произносивший ее имя в любовном экстазе. Он становился все слабее и слабее. Больше всего на свете хотела она сейчас слышать звук этого голоса. Она была безутешна.

* * *

Мириам съежилась от крика, пронзившего ее уши. Неизбывная горечь слышалась в нем. Она не встречала на своем веку столь глубокого горя. Сила его была велика, слишком велика.
Мириам пошла к Саре. Спеша по молчаливым залам к спальне, она ощутила укол тревоги. Такое горе, как у Сары, легко могло превратиться в ярость. Убийственную ярость. Опасную для жизни Мириам.
Задержавшись у двери в спальню, она прислушалась, чтобы определить, где находится Сара. Долгие хриплые звуки ее дыхания слышались из дальнего конца комнаты. Мириам вставила ключ в замок. Спустя мгновение раздался щелчок, и дверь открылась. Вес стальной двери, отделанной обычными деревянными панелями, был идеально сбалансирован, и двигалась она бесшумно.
Сияющая колонна солнечного света ослепила Мириам. Сара стояла у окна, глядя в залитый утренним светом садик. Останки ее возлюбленного лежали на смятой кровати.
Обратившись к Саре, Мириам постаралась вложить в свой голос всю свою привязанность, она старалась говорить с ней, как мать с ребенком, как влюбленный со своей любимой или как друг – с другом. Сара не подала вида, что слышит ее. Мириам начала медленно приближаться, сознавая, что Сара может броситься на нее в любой момент.
– Сара, я совершенно точно знаю, как ты себя чувствуешь.
– Не имеешь ни малейшего понятия.
– Ты можешь мне не верить, но – изменившись – ты обрела гораздо больше того, ради чего стоит жить.
– Мириам, я только что убила человека, которого люблю! Ты, кажется, этого не понимаешь. Мне больше не для чего жить. У меня нет ничего, ради чего стоит жить.
– Не говори так! У тебя есть я, Сара.
Сара взглянула на нее, затем склонила голову. Ее плечи затряслись. Она молча рыдала.
– Ты просто поменяла один образ жизни на другой.
– Ты отвратительна, ты знаешь это? Непотребна!
– Ты принадлежишь теперь иному роду – не человеческому. Мы тоже обладаем правами. И мы никогда не убиваем больше, чем нам нужно.
Сара отшвырнула скальпель, словно он жег ей руки. Воспользовавшись этим, Мириам приблизилась. Им нужен был физический контакт.
– Держись подальше! – Сара увернулась. – Не смей меня трогать. – В ее тоне звучало предупреждение, Хоть и безоружная, она все же могла нанести травму.
Мириам обошла Сару, стараясь не терять ее взгляда.
– Ты теперь больше, чем человек. Ты получила право решать, жить или умирать человеческим существам.
– Ты вызываешь во мне отвращение! Мириам подходила все ближе и ближе. Из глубин этого отчаяния, Мириам была в этом уверена, скоро появится новая Сара. Мириам нежно заговорила снова:
– Ты будешь одинока без меня. Совершенно одинока. Иди же ко мне.
Выражение отвращения, мелькнувшее на лице Сары, оскорбило Мириам сильнее любого удара. Однако она постаралась не выдать своих чувств, и лицо ее сохранило доброе выражение. Через минуту Сара сломается. Независимо от обуревавших ее чувств инстинкт приведет ее в любящие объятия.

* * *

До сих пор Сара не сознавала, как неприятно пахла Мириам. А запах был отталкивающим, сладковатым, с примесью тления. Сара отступала от нее, думая только о том, какая она дура, что бросила скальпель, ведь она могла вспороть Мириам так же... как и Тома.
А Мириам все приближалась, настойчиво, неумолимо. На липе ее застыло выражение, которое заставило Сару мечтать о том, чтобы врезать по нему ногой, ощутить, как нога стирает с лица эту снисходительную улыбку.
Как Сара ни удерживала себя, но глаза ее снова и снова возвращались к Тому. Лицо его было наполовину скрыто одеялом, но она видела пристальный взгляд его глаз, все еще полный удивления и горечи.
Он умер в агонии. Ее колотило от ненависти к этому существу женского рода, испортившему ее настолько, что она смогла убить человека.
– Ты не заслуживаешь того, чтобы жить, Мириам.
– Но я буду жить. И ты тоже.
Сара не ответила. «О, нет, не буду, – думала она. – Не будем». Она искала глазами скальпель. Мириам слегка напряглась и перестала к ней приближаться.
– Сара, пожалуйста, попытайся меня понять. Я дала тебе новую жизнь, и только ею и стоит жить. Верь мне, это так. Эта жизнь гораздо лучше, чем ты думаешь.
Сара едва смогла сдержаться: ей хотелось выкрикивать оскорбления и в ярости выть. Только одна мысль билась в ее голове: как хорошо было бы вонзить нож в это порождение Зла и ощутить лезвием предсмертную дрожь его сердца.
– Я люблю тебя, – сказала Мириам. – Любовь превыше всего, превыше всякой цены.
Это уж было чересчур. Плотина рухнула – слова хлынули потоком.
– Ты любишь только себя! Ты – чудовище. Нет, хуже! – Слова ее эхом отдавались в маленькой комнате. – Ты не можешь любить меня или кого‑то еще. Ты не способна на это!
Мириам, раскрыв руки для объятия, снова приблизилась к ней. Сара, не раздумывая, ударила ее изо всех сил и задела щеку. Мириам отпрыгнула. На лице ее отразился дикий страх.
Но она быстро взяла себя в руки. Она встала у двери, потирая лицо.
– Ты не имеешь ни малейшего представления, как опасно это делать.
Сару это не волновало. Она знала только одно: к тому времени, когда голод вновь овладеет ею, она будет мертва. И Мириам тоже. Она поклялась в этом себе и... Тому.

* * *

Щека у Мириам горела, она чувствовала обиду. Давно уже человеческому существу не удавалось ее ударить. А всем, кому удалось, суждена была быстрая смерть.
Какой сильный дух у этой женщины. Жить с таким человеком было бы чудесно. Сара стала бы ей равной в полном смысле этого слова. Она обладала всеми необходимыми качествами. Мириам обязательно удостоверится, что следующая жертва Сары будет поглощена полностью. Без этого Сара не получит достаточно энергии, чтобы ощутить истинное чудо своей новой жизни. А ей нужно ощутить это великолепие.
– Голод необходимо утолять очень тщательно, Сара. Тебе нужно изучить технику...
– Технику! Ты говоришь об этом так, будто это спорт. Ты варвар. – Она гордо тряхнула головой, непоколебимо уверенная в своей правоте. Мириам восхищалась ею, но необходимо было дать выход этой ярости. Им обеим станет легче.
– С определенной точки зрения это и есть вид спорта, – она постаралась сказать это по возможности жизнерадостно. – И он действительно требует особой техники.
– Не хочу об этом слышать!
– Но ты должна! Разве ты не понимаешь, что ты снова и снова будешь проходить этот цикл? Ты будешь Спать, потом – насыщаться. Иного пути нет, Сара. Так и будет.
Это решило дело. Сара зажала уши руками, чтобы заглушить голос правды. В горле ее родился низкий стон, завершившийся горестным воплем. Она как безумная набросилась на Мириам, пытаясь добраться до ее горла. Но Мириам теперь была начеку. Одной рукой она схватила Сару за оба запястья, другой за волосы, выгибая ее голову назад.
В глазах Сары светилось безумие, на губах выступила пена. Вопль сменился хриплым рычанием. Дергаясь и изгибаясь, она все пыталась добраться до Мириам, которая удерживала ее на расстоянии вытянутых рук, давая выход ее ярости. Когда Сара затихала, Мириам повторяла ей тихо, снова и снова: «Я люблю тебя... Я люблю тебя».
Наконец Сара обвисла у нее в руках; она склонила голову, рыдания сотрясали ее тело. Медленно и осторожно Мириам притянула ее к себе.
– Спи, – сказала она, поглаживая темные локоны. – Спи, и все будет хорошо.
Она отнесла Сару через коридор в спальню, которой редко пользовались. Дверь там достаточно прочная, чтобы противостоять натиску Сары, а окно забрано решеткой.

* * *

Сара поняла, что теряет сознание, лишь в тот момент, когда Мириам подняла ее. Она попыталась отстраниться, но оцепенение сковало ее члены. Она едва слышала слова успокоения, которые говорила ей Мириам. И хотя сердце противилось этому, тело ее приняло объятия Мириам.
Стараясь держать глаза открытыми, она только отдаленно понимала, что ее кладут на кровать, в чистую постель.
Она погрузилась в новую реальность – хуже самого отвратительного кошмара, более реальную, чем самый совершенный сон. В изножье кровати сидел Том. На лице его застыло злобное выражение. Резко дернув головой, он повернулся и уставился в лицо Саре. «ТЫ УБИЛА МЕНЯ! УБИЛА МЕНЯ! убила!» – в голосе его проскальзывали скрипучие, пронзительно‑высокие, отчаянные тона. Он закрыл лицо руками.
Затем он посмотрел на нее с такой грустью, что ей захотелось тут же умереть. «Я прощаю», – сказал он.
А потом был разгар лета. И они вместе – в Вермонте. И снова летние каникулы. Сара лежала на траве. Счастливая. Она поняла, что это воспоминание было подарком Тома. Да, очень счастливая.
Открыв глаза, она стала смотреть на искрящуюся солнечными бликами листву дерева, под которым они расположились. Ветер шуршал в траве рядом с ее ухом. Внезапно раздался хлопок, и ее окатило шампанским. Смеясь, она села.
– Ты нарочно это сделал.
– Конечно. Ленч готов.
Они ели, невообразимо наслаждаясь. Сара смотрела, как смягчаются краски дня и блекнут на отрогах далеких Зеленых Гор. А потом они занимались любовью и лежали голыми в аромате летнего воздуха.
Они смотрели, как солнце склоняется к западу, как появляются первые звезды, и прижимались друг к другу, спасаясь от ночного ветра.
«ТЫ УБИЛА МЕНЯ!»
Она побежала. Летний холм стал темным и холодным, трава смерзлась, превратившись в камни.
От голоса его осталось лишь эхо, далекое эхо, затерянное среди гор.

* * *

Мириам наблюдала, как Сара Спит, оценивая ее состояние. Она пощупала пульс, затем открыла один глаз и долго смотрела на зрачок. Наконец она осторожно провела пальцами по щеке Сары. Ее Сон был настоящим.
Трансформация закончена.
– Добро пожаловать, – сказала Мириам, – добро пожаловать домой.

* * *

Когда сознание вернулось к ней, все изменилось. Сара села. Она находилась в кровати, в темной комнате. День превратился в ночь за то время, что она спала. За окном над Ист‑Ривер сверкал полумесяц.
Она была не одна.
Мириам стояла у кровати – мерцающее существо. Сара не могла оторвать глаз от этой странной, лучистой фигуры. Без своего грима Мириам была поразительно красива. В лунном свете кожа ее казалась белой, глаза светились золотом. На мгновение они блеснули, как глаза зверя во мраке, затем она повернула голову.
– Ты Спала восемь часов, – сказала Мириам. Голос ее звучал как музыка.
Что‑то сдвинулось у Сары в желудке. Она, должно быть, резко вдохнула, потому что Мириам улыбнулась. Из‑за щекочущего ощущения в горле Сара почувствовала мгновенную тошноту. Затем все тело начало покалывать.
Голод набросился на нее с такой силой, что она вскрикнула. Жгучая боль, которую он вызвал, заставила ее вскочить с кровати. Она должна получить помощь! Внезапность этого приступа настолько выбила ее из колеи, что она даже замычала от голода, хватая руками воздух. Мириам проворно отступила, в мгновение ока оказавшись у двери.
Тяжело щелкнул замок, и Сара осталась одна. Она бросилась к двери, вцепилась в ручку и затрясла ее изо всей силы. Дверь даже не дрогнула. Ее охватило отчаяние.
Она уже думала, что потеряет рассудок от голода, как вдруг замок щелкнул снова. В комнату вошла Мириам, неся безвольно повисшую на ее руках человеческую фигуру.
Сара даже не обратила внимания на ее пол. Никогда раньше не испытывала она такого желания прикоснуться к человеку, поласкать влажную кожу, обладать...
Мириам положила тело на кровать. – Держи себя в руках, – сказала она приглушенно. – И слушай меня. Тебе нужно кое‑что узнать, перед тем как начнешь.
Сара смотрела, как, упав с кровати, качается рука. В лунном свете она увидела лицо, серьезное и миловидное, обычное женское лицо.
Сара могла представить эту девушку танцующей.
– Она оглушена и придет в себя через пару минут. Ты должна быть готова. – Мириам по‑деловому заговорила о том, как вставлять скальпель и открывать вену, как прижимать рот к ране, позволяя своему телу поглотить всю жизнь без остатка. – Это все, – сказала она. – Таким образом тебе нужно будет питаться не более одного раза в неделю.
Каждое слово Мириам звучало музыкой, каждый жест был грациозен. Какую красивую форму приняло зло. Стоя рядом и ощущая неистовый голод, Сара думала, что не может быть ненависти большей, чем та, которую она чувствовала к Мириам. Ярость Сары раскалилась добела.
Девушка застонала, резко вдохнула и, кашлянув, очнулась. Глаза ее открылись, с тоской посмотрели на луну, затем обратились к двум фигурам, стоявшим у кровати. Мириам сделала шаг назад, не желая, как предположила Сара, пугать девушку своим видом: она была без грима.
«Ты убила меня», – сказал Том в другом мире.
В этом мире Сара собиралась убить Мириам.
– Дай мой скальпель, – сказала Сара.
– Он на столике у кровати.
Как предусмотрительно. Чтобы добраться до столика, Саре пришлось бы оказаться по другую сторону кровати от Мириам.
Ей необходимо было вонзить это лезвие в Мириам, необходимо было ощутить его глубоко в ней. Она представила себе, как основанием ладони загоняет его поглубже.
Скальпель казался таким легким в руке. Такой тонкий инструмент. Из горла девушки вырвался чуть слышный звук; она схватилась за простыни.
– Не шевелись, – приказала ей Мириам. – Не смей. – Сара ощутила на себе взгляд Мириам. – Сядь на нее верхом и убедись, что ее руки прижаты к телу твоими коленями. – Девушка горестно застонала, когда Сара забралась на кровать. Ее глаза неотступно следили за лезвием.
Сара думала только о Мириам. Теперь она была всего в нескольких футах. Сара подняла скальпель. Мириам наклонилась вперед.
– Не втыкай, просто введи. – У девушки затряслась голова. – Спеши, Сара! – резко бросила Мириам. Девушка закричала. Глаза ее округлились, рот распахнулся в беззвучном крике.
Одним движением Сара махнула скальпелем вправо, в сторону Мириам. Она потеряла равновесие, сидя на корчащейся девушке, и свалилась на пол. Скальпель никого не задел. Мириам была теперь в другом конце комнаты. Сердце Сары упало. Она не понимала, как смогла она промахнуться. Но у Мириам всегда была быстрая реакция.
Девушка соскочила с кровати и побежала к двери. Почти с полным безразличием Мириам швырнула ее о стену так сильно, что стены затряслись. Девушка сползла на пол.
– Тебе еще многому предстоит научиться, – сказала Мириам Cape. – Возможно, тебе следует поголодать несколько часов. – Взяв девушку, она быстро двинулась к двери. Сара рванулась к ней со скальпелем в надежде предпринять еще одну попытку.
Но не успела она сделать и нескольких быстрых шагов, как Мириам выскочила из комнаты и заперла за собой дверь. Застать Мириам врасплох не удалось; последняя надежда исчезла.
Сара швырнула скальпель в дверь и зарычала от ярости, снедавшей ее.
Схватив ручку двери, она стала отчаянно дергать ее, уже зная, что эта дверь – как и все двери в доме Мириам – стальная.

* * *

С тяжелым сердцем, преисполненная разочарования, Мириам понесла жертву по коридору и спрятала в стенном шкафу своей собственной спальни. Череп девушки был разбит, необходимость предпринимать какие‑либо предосторожности исчезла. Коматозное состояние продлится, вероятно, часа три, потом – конец. Саре нужно будет заняться этой девушкой до наступления смерти, иначе все впустую, девушка будет потеряна.
Влекомая участием к бедной Саре, Мириам вернулась к запертой двери и прислушалась. Доносившиеся оттуда звуки были до отвращения похожи на те, что издавали ее сородичи в подземельях Парижа. Сара обладала необычайной силой воли. По ту сторону двери слышались крики и вой, но ни слова мольбы. По ту сторону двери находился один из тех сильных духом людей, кто мог сражаться с Голодом.
Но не вечно.

* * *

Сара изливала свои страдания в горестных воплях. Мириам неуязвима! Если бы в этой чертовой комнате был телефон или магнитофон...
Она перерыла ящики, осмотрела стенной шкаф. Там не было ничего, кроме древней, прогнившей одежды и стопки театральных программок конца прошлого столетия.
В комнате становилось душно. Все тело Сары болело. Она чувствовала себя так, словно у нее заражение крови – в определенном смысле так оно и было. Шершавый и сухой язык, слезящиеся глаза. В животе бурчало, и она сгибалась пополам от боли.
Ее медицинское образование говорило ей, что кровь Мириам, не находя другого питания, начинала питаться телом своего носителя. Ее буквально пожирали изнутри. Рот ее резко открылся. Спазм душил ее до тех пор, пока черные тени не забегали перед глазами, и комната не стала казаться очень, очень далекой.
Когда приступ прошел, она обнаружила, что лежит на полу и нити ковра извиваются под ней, как будто это масса шевелящихся червей.
Ей с трудом удалось встать на ноги. Она должна добраться до Мириам. Мозг ее кричал: "Последний шанс, последний шанс!" 
Если бы только она рассказала обо всем Тому. Еще тогда, в квартире, у них было для этого время. Всего несколько слов, и он понял бы всю правду.
И никогда бы сюда не пришел. Без помощи, по крайней мере. Возможно, даже при такой задержке замена крови могла бы помочь, Джефф бы постарался.
Сара прекрасно понимала: она может еще спасти себя.
«Почему бы и нет, ты, дура?» 
Но даже сегодня утром она еще не знала, нужен ли ей «дар» Мириам. Она хорошо помнила ее слова: «Я могу жить вечно. На самом деле вечно». И она постаралась себе это вообразить: «Это я. Я все еще живу и через тысячу лет». 
Или через две тысячи.
Что такое смерть, если не болезнь, спрашивала она себя. И она говорила себе, что вырвет тайну смерти из лап бессмертия и подарит эту тайну человечеству. Какая ложь!
Это было до того, как она убила Тома. Лишь убив человека, она поняла, какое во всем этом таится зло.
Ей страстно хотелось ощутить горячую жизнь в горле, жизнь, наполняющую ее желудок. Скальпель выжидательно поблескивал в ее руке.
И вдруг – пораженная – она уронила его.
– Господи, моя рука!
Она была похожа на когтистую лапу и усыхала прямо на глазах. «О Господи!» Бросившись к туалетному столику, она уставилась в зеркало. В лунном свете на нее смотрело оттуда исхудалое существо с черными провалами вместо глаз, с выдающимися на изможденном липе скулами, с зубами, торчащими из‑под иссохших губ.
Последствия недоедания, развивавшегося с кошмарной скоростью.
«МИРИАМ! ПРИНЕСИ ЕЕ! ПРИНЕСИ ЕЕ! – Вцепившись руками в волосы, она откинула голову назад и кричала: – РАДИ БОГА...»
Скальпель. Скальпель. С воплями металась она по полу и, заметив его блеск, бросилась к нему.
Щелкнул замок.
Нет.
«Ты потерпела поражение. Но не утоляй больше свой голод».
Она полоснула скальпелем по запястью, погрузив его глубоко, до кости. Полилась ярко‑красная кровь. Сразу же навалилась непреодолимая слабость.
Когда дверь открылась, Сара упала на бок. «Том, я люблю тебя». Сердце ее бешено стучало, сотрясая все тело, затем остановилось.
Тишина.
Мириам склонилась над ней.
– Ты не можешь умереть! – сказала она высоким звенящим голосом. – Но теперь, когда ты выпустила свою кровь, жить ты тоже не можешь! "Не могу умереть! Я должна умереть. Я мертва!" Мириам положила ее голову себе на колени, рыдая горькими слезами.
– Ты прошла весь путь до конца, – говорила она, – так и не увидев моего мира, не узнав всей его красоты. – Она снова и снова печально гладила волосы Сары. – Моя бедная дорогая Сара, – она резко вдохнула, как бы стараясь удержать слезы. – Какая злая ирония.
Сара почувствовала, как ее поднимают. Мириам медленно понесла ее вверх по лестнице, на чердак.
Она вошла в крошечную комнату, одна из стен которой была заставлена сундуками – и старыми, и поновее. Сару затрясло, когда она осознала, что ее укладывают в такой же сундук, стоявший открытым посередине комнаты. В голове ее звенели мольбы, но она обнаружила, что не может говорить. Крышка опустилась, и тяжелый замок был заперт.
Сара оказалась в полной темноте.
– Это было бессмысленно, моя дорогая. Ты слишком изменилась, чтобы умереть смертью смертных, и обрела потому вечную смерть. Сара, ты все упустила! Я обещаю тебе то же самое, что обещала всем другим. Я всегда буду держать тебя рядом с собой. Я никогда тебя не покину, и в моем сердце всегда будет место для тебя.
«Господи, помоги мне».
Но голод не проходил и мучил ее по‑прежнему. Малейшее движение вызывало приступы слабости, длившиеся не одну минуту.
Шло время, но не так, как оно идет в жизни. Она знала только, что оно идет, но не знала, сколько его прошло.
Воздух был полон шорохов и вздохов, доносившихся из сундуков. Значит, Мириам делала это и раньше. Мысль о том, что может быть в других сундуках, привела Сару в ужас. Сколько их было?
Некоторым из них, должно быть, сотни лет. А каким‑то – тысячи.
Тысячи лет, проведенные вот так.
Нет. Невозможно.
Она изо всех сил упиралась в крышку сундука, царапала стенки. «Мне надо выбраться. Я так голодна».
Сундук не поддавался.
Она вспомнила, что она сделала с Томом, и что будет делать, если ей удастся выбраться. Она была рада, что находится здесь. По крайней мере, она все еще могла считать себя человеческим существом Неважно, что ей придется страдать, – это лучше, чем стать подобной Мириам.
Так много было поставлено на карту... Она обнаружила, что может смотреть внутрь себя и даже в этом аду может находить в себе такое умиротворение и покой, о каких она даже и не подозревала. Ее переполняли прекрасные воспоминания, и с ней была ее великая любовь, ведь Том всегда будет рядом Неважно, сколько времени ей суждено здесь пробыть, она понимала, что в конце пути найдется место даже и для нее, там, куда уже попал Том, на дальнем берегу реки жизни, где находятся все потерянные души мира сего.

Эпилог

Мириам уехала из Нью‑Йорка. Она не осмелилась остаться в своем доме, под своим прежним именем. Исчезновение двух врачей не могло пройти незамеченным.
Она плакала о Саре. Эта бедная женщина так и не узнала радостей своего нового мира, только боль. До встречи с ней Мириам и не представляла, до каких высот может подняться дух человеческий, ведомый Любовью.
Мириам часто ходила к Саре. Она держала сундуки в угольном подвале своего нового дома и там тихо беседовала со своим потерянным другом, в темноте и прохладе.
Какого спутника она потеряла, спутника на ее нелегком пути. Но Мириам понимала теперь, что предложенный ею дар был не выше, но ниже таких, как Сара.
– Я скучаю по тебе, – сказала она в темноту. Был поздний вечер, и тени сгущались в гостиной. Над заливом вставал туман, она слышала, как звенят колокола на буях. Ей нравилась красота и безопасность тумана в Сан‑Франциско.
– Ты что‑то сказала, моя дорогая?
Мириам улыбнулась своему новому компаньону, появившемуся с двумя бокалами мадеры.
– Только то, что я люблю тебя. Я никогда никого не любила, кроме тебя.
Он сел и почтительно отпил из своего бокала.
– Эта мадера урожая тысяча восемьсот сорок четвертого года, – заметила Мириам, – надеюсь, тебе нравится.
Он поцеловал ее, поставив бокал рядом с портретом Ламии на столике перед ним. Ему было несвойственно ставить что‑либо на портрет. Он был всецело предан как Мириам, так и всему, что с ней связано.
Она выбирала нового спутника тщательно, стремясь найти в нем преданность, ум и старую добрую жажду жизни, которую она так хорошо понимала. Она закрыла глаза, принимая его страстные поцелуи.
Ей всегда будет не хватать храбрости Сары и ее благородства. Но он даст ей удовлетворение – вряд ли Сара смогла бы когда‑нибудь дать ей это. И как прежде, она будет мечтать о бессмертии и говорить себе, что вот наконец у нее появился вечный спутник, спутник на всю ее бесконечную жизнь.
Пройдет время, и природа возьмет свое, и разрушит эту мечту. Тогда она найдет другого спутника. И следующего. И так далее, до скончания времен.
И как бы ни томило ее одиночество, как бы ни побуждало ее искать спутника, который пребудет с нею вовеки, она решила никогда более не пытаться трансформировать кого‑нибудь, духом подобного Cape, – ни в этот раз, ни в следующий. И вообще никогда.